Пьют в этот вечер немного. Николаевцы расспрашивают о князе Меншикове и его деятельности во вновь созданном Главном морском штабе. Верно ли, что князь собирается насаждать солдатскую муштру? Сюда уже дошли вести о происшествии на эскадре Беллинсгаузена, и от Павла Степановича ждут подробностей. Как шла эскадра? Почему заметил опасность лишь концевой фрегат?
– Друзья мои, – молит Нахимов, – мне этот эпизод поперёк горла – не могу о нём вовсе говорить. Одно хорошо – без дагерортского происшествия не скоро довелось бы возвратиться под команду Михаила Петровича. Лучше послушаем впечатления Владимира Алексеевича о Турции.
– Охотно, – отзывается Корнилов, – но сначала удовлетворите наше любопытство в отношении князя Меншикова.
В лице Нахимова изображается досада.
– Меншиков, Меншиков! Не по душе мне князь, следственно мнение моё будет пристрастно.
– Ваше мнение ценно как заключение моряка, пребывавшего в Петербурге довольно долго, – настаивает Корнилов. На его смуглых щеках выступают красные пятна. Он нервничает. – О Меншикове разно говорят; от отца я слышал, что князь храбр, бескорыстен и не лишён способностей; при разностороннем образовании это свидетельства в его пользу.
Корнилов словно вызывает Нахимова на спор. Но Павел Степанович добродушно усмехается.
– Беда, когда один остроумец наскакивает на другого. В Москве ныне проживает возвратившийся из-за границы знаменитый Чаадаев[66].
– Тот, которому посвящал мятежные стихи в прежнее царствование Пушкин? – любопытствует Путятин.
– Он самый. Только нынче Чаадаев других взглядов, скептический и злословящий посетитель Английского клуба. Ну-с, недавно Меншиков был в Москве и в клубе обратился к Чаадаеву. Почему-де тот не кланяется, не узнает старого знакомого. "Ах, это вы, – ответил Чаадаев. – Действительно, не узнал. Мундир попутал – прежде был у вас красный воротник". Меншиков объяснил: "Адмиральские воротники чёрные, а я возглавляю флот". – "Вы? Да я думаю, вы никогда шлюпкой не управляли". – "Что ж, не черти горшки обжигают" – отвечает князь и от Чаадаева ретируется, но тот успел дать ещё залп: "Да, разве на этом основании".
Павел Степанович обводит застольное общество повеселевшими серыми глазами и заливается неудержимым смехом.
– Так, получив чёрта, и удалился наш князь!
Анекдотом офицеры смущены, и, кроме Истомина, никто не вторит смеху рассказчика. Авинов цедит:
– Чаадаев, кажется, вышел в отставку ротмистром. Не пристало ему издеваться над одним из первых людей империи[67].
А Корнилов с принуждённо-вежливой улыбкой уверяет:
– Эта история по меньшей мере неубедительна для определения качеств князя.
– Вы думаете? – сердито и громко переспрашивает Павел Степанович. – Не дай вам бог на деле убедиться в противоположном утверждении.
Холодок после рассказа Нахимова недолго связывает компанию. В другом конце стола Чигирь вовремя произносит вычурный и двусмысленный восточный тост.
А через полчаса Меншиков совсем забыт в жаркой перепалке о возможности форсировать Босфор. Корнилов уверяет, перечисляя укрепления и замки, что эскадра, сильная артиллерией и способная высадить десант, прорвётся к Стамбулу. Путятин, не оспаривая сведений Корнилова (они вместе проделали картографические работы на берегах пролива), более осторожен в выводах.
– Надобно опровергнуть западные авторитеты. А англичане и французы считают, на историческом опыте, корабли бессильными против береговых крепостей, – напоминает он.
– Отсталость и рутина не должны идти в пример, – кипятится Корнилов и вдруг обращается за поддержкою к Нахимову.
– С каким мнением вы согласны, Павел Степанович?
– Я-с? – Нахимов встречается с небольшими, но горящими под выпуклым лбом глазами лейтенанта.
– Не знаю, кому из вас будет угодно считать моё высказывание верным. Путятину, по наваринской памяти, думается – нет. Вот моя мысль: побеждают желающие победы, стойкие и умелые. Люди-с – основа всех тактических теорий. А потому задача наша – на кораблях воспитывать в идее наступления, на берегу, в военных портах – в идее обороны. Тогда чужие укрепления возьмём, как Ушаков на Корфу[68], а своих не отдадим.
– Чудесно! Чудесно! – восклицает Корнилов и, пригибаясь к уху Нахимова, едва слышно просит: – Не сердитесь за Меншикова. Я мыслю, что государь выбирает достойных советчиков.
Павел Степанович наклоняет голову. Корнилов волен принять этот безмолвный жест за согласие.
Проснувшись на заре – солнце светит прямо в постель, – Нахимов вспоминает горячность Корнилова и отдаёт должное молодому офицеру – есть ум, есть пыл… Но всё образовано другой средой, чаяниями другого поколения… По крайности, любит флот. На него, на Истоминых, на моего Завойко можно надеяться, что их с верной морской дороги не свести.
Он одевается тщательно, – Лазарев с первого взгляда заметит малейшую оплошность. Но ещё нет десяти, как приказывает доложить о себе. Лазарев быстро катится навстречу. Обнимает и целует в обе щеки, тычась в переносье взбитым хохолком.
– Хорошо, хорошо, дорогой Павел Степанович! Теперь у меня все "азовцы". Здоровье как? Ревматизмы мучили, слышал? Пойдёт на поправку в тепле. Скорее бы только перетащить "Силистрию" в Севастополь.
Он говорит быстро, ходит по кабинету, как раньше на шканцах, чётким командирским шагом, в сюртуке с Георгием, заложив руки за спину. Внезапно останавливается, тепло смотрит на Павла Степановича и вдруг заливается смехом.
– А в дагерортской истории был молодцом. Уж я порадовался, что не был на месте Фаддея Фаддеевича. Грешен, порадовался.
– Когда же вы, Михаил Петрович, штурманов на малых глубинах не поверяли лично? Всегда нам твердили, что корабль любит воду, и в архипелажных плаваниях со шканцев не сходили.
Лазарев качает головой и хитро щурится:
– Обижал вахтенных начальников своим наблюдением? Да?
Он привлекает Павла Степановича на уютный ковровый диван с подушками на восточный лад, садится рядом и начинает вводить нового сотрудника в дела и заботы Черноморского флота.
– Наследство от Грейга получил я такое, что в пору было подозревать, будто намеренно флот доводили до состояния полного ничтожества. Строили мало и плохо. Лучшие корабли через три-четыре года после спуска гнили. Внутри всё худо, расположение дурное. Словно и не знали об успехах корабельной архитектуры. И заметьте, до меня в Севастополе никто не думал строить доки. Не только строить, разобрать корабль негде было. Поэтому завалили бухту в самой главной части днищами старых кораблей.
А о людях? Я не оправдываю того, что здесь случилось. Но надо же знать меру. И вы помните моё правило: обеспечь, чтобы человек был бодр, здоров, сыт, одет, в тепле и чистоте, а тогда с него спрашивай, три шкуры дери. Ох, плохо обучали при Грейге и мало имели народу. И теперь нехватка ещё по всем статьям.
От жёстких оценок прошедшего в жизни Черноморского флота Лазарев перешёл к перечислению того, что делается и что надлежит совершить для создания могучей и способной тягаться с лучшими флотами силы. Он называл заложенные и проектируемые корабли всех рангов, береговые укрепления, механические и лесопильные, полотняные и канатные заведения, жилые и общественные постройки. И с такой уверенностью убеждал в осуществлении своих планов, что Павел Степанович не выдержал и спросил:
– Неужто это всё нужно против Турции, которую нынче при дворах европейских по причине внутренней гнилости султанского правления зовут "больным человеком"?
Лазарев снял со стены два длинных чубука, открыл ящик стола с золотистым и пряным табаком, придвинул прибор с зажигалкой и пепельницей.
– Прошу, из подарков признательных турок; когда по приглашению Стамбула одним своим присутствием черноморцы оборонили его в тридцать третьем году от замыслов мятежного и подстрекаемого британскими агентами вассала, хозяева не знали, как нас одарить. Прекрасное оставили там по себе впечатление и ещё более было бы оно превосходно, будь наши корабли покрепче, да получше вооружены. Туда ещё кое-как дошли, а на обратном пути совсем разлезлись… Так вот, Павел Степанович, вывод из этой странички отношений России с Турцией даёт подтверждение событию, когда русско-турецким флотом командовал Ушаков. По-прежнему в общих интересах обеих держав совместная оборона проливов. Турция с нашей помощью крепче. А дружба Турции для нас означает уменьшение опасности южным нашим границам, особенно морским.
– Следовательно, большой сильный флот нужен для убеждения Турции в разумности мира и дружбы? – попытался уточнить Павел Степанович.
Лазарев дымил по-восточному через воду, и она булькала в сосуде, а на поверхности занятно лопались пузырьки газа.
– Вот ещё! Нет, друг мой, имея соседом одну Турцию, можно было бы думать в первую очередь об отражении контрабандистов и поставщиков оружия кавказским незамирённым племенам. Беда, что раньше или позже Турцию на нас натравят и с нею вместе будут те самые державы, коих имели в Наваринской бухте соратниками.
– А тогда, – взволнованно сказал Павел Степанович, – а тогда не видать нам отдыха и не будет предела в определении потребной силы.
– Пожалуй, так. Самая большая беда в запущенности флота. Вот, предвижу, будете мне, – Лазарев печально улыбнулся, – каждый месяц отписывать, что медлят с окончанием "Силистрии". От случая к случаю обслуживают нас подрядчики, и воруют сколь могут, и сбывают дрянь. Многих уже повыгоняли, но интендантская часть налаживается плохо. А чиновники норовят грабить казну, как прежние комиссары…
Глава восьмаяТри года спустя – снова дорога
В устье лимана днепровская вода встречается с черноморской, и всхолмлённые просторы её становятся тёмно-зелёными. Паруса забирают ветер и туго вздуваются. Можно расстаться сначала с буксирами, а потом и с лоцманом. Впереди уже жёлто-бурой низкой плоскостью выступает предательский берег острова Тендры и в сторону отходит Кинбурнский риф. Вот оно, южное море, не чета серой и опасной мелководьем Балтике.