Он пропускает длинную тираду генерала. Впрочем, тот повторяется:
– Именно! Самое главное, что показались, скромник. Ну, вы ролю свою поймёте в следующую кампанию, когда смените Конотопцева.
– Ничего об этом мне неизвестно, ваше превосходительство.
– Зато нам, сударь, ведомо, ведомо; хе-хе, и вас тже скоро величать превосходительством. Так что наперёд примите мои поздравления.
Конотопцев и Будберг разболтали Нахимову то, что в Николаеве известно каждому канцеляристу штаба. Лазарев послал просьбу о производстве Нахимова в контр-адмиралы и назначении младшим флагманом пятой дивизии. "По познаниям и образованности своей господин капитан 1-го ранга Нахимов с пользой и честию для флота займёт высшее место. К тому же он является старшим из капитанов и служит образцом для всех командиров кораблей".
Проходит, однако, год, прежде чем царь подписывает рескрипт. Этому предшествует поездка на юг для инспекции флота великого князя генерал-адмирала и самого царя.
В новую должность Нахимов вступает после летней кампании.
Гичка с фрегата "Мидия" медленно идёт на вёслах к унылому причалу в Клокачевой балке па Северной стороне. Жарко, несмотря на конец сентября. Нахимов парится в сюртуке с новыми эполетами и сердито выговаривает мичману:
– Всегда у вас так гребут? Сущий разврат. Примите-с, молодой человек, два наряда вне очереди за такую греблю, и командиру передайте, что вам поупражняться следует в первом для моряка деле.
Раздражённый поездкой, он идёт в гору по пыльной дороге. На пути к казармам низкие мазанки. Тряпье в крохотных разбитых оконцах. У иных жилищ только одна стена – они врылись в мягкую скалу. Вокруг заваленные мусором пустыри. Ни заборов, ни травы, ни деревца. Зато в сотне шагов питейный дом.
Казармы – старые бараки, строившиеся в начале века.
Он входит внутрь. Темно. Кислый, душный запах ударяет в нос. Тесно стоят кровати, над ними возвышенные нары, и ещё выше, под стропилами, навесные койки. Пол не настелен, потолка нет.
– Подлинно, звериное логово.
Он вспоминает светлые просторные казармы 41-го экипажа.
– Как можно в этих условиях требовать от людей службы?
Оказывается, что больные живут тут же. Командир экипажа беспомощно разводит руками.
– Я докладывал командиру порта.
– А дом небось себе построили не тесный, – грубо обрывает контр-адмирал. – Немедля возьмите палатки, не хватит – в три дня поставьте шалаши. Заразных отделите. И бараку сделайте полный ремонт. В этом можно одну роту держать. Для других прибавьте здесь же новые бараки.
– Но, ваше превосходительство…
– Знаете, капитан, ежели я начну экономические суммы с вас искать, вам дороже обойдётся. Так-то. А лесу я вам доставлю, много ли его нужно?! Да ещё кругом камень, напилите-с.
На обратном пути у пристани отставной боцман, обнажив седую голову, горячо приветствует:
– Здравия желаю, Павел Степанович. Нахимов щурится, порывисто обнимает Сатина и целует.
– Здравствуй, здравствуй, Сатин. Как живёшь? В прошлом году он добился для старого соплавателя отставки и устроил его жизнь.
– Что бога гневить, не хуже горского князька, Павел Степанович. На ваши деньги домик выстроил, огородничаю и рыбачу. – У старого костромича появились в голосе певучие южные интонации.
– Значит, женился? А помнишь, что говорил в Кронштадте?
– Так в отставке ж, Павел Степанович.
– Ну, пожалуй, в отставке можно. Приходи ко мне с женой, а то я к тебе не соберусь. Далеко живёшь?
– Да тут же, я прямо в камень вмазал хатёнку. Дёшево и тепло.
Павел Степанович раздумывает недолго.
– Ладно, пойдём посмотрим твоё житьё-бытьё.
Гребцы устают ждать адмирала и располагаются спать в тени. Заработавший наказание мичман хмуро шагает по мосткам пристани и мысленно произносит речи против тиранства адмиралов. Какая дикая прихоть у образованного человека, у морского офицера такого звания! Отправляться с визитом к нижнему чину и заставлять себя ждать! Боцманская шутка!
А Павел Степанович и не предполагает, что разлилась желчь в молодом человеке. Он пробует султанку в масле и малосольные огурчики сатинского изготовления, и молодое мутное вино, и прошлогоднее кизиловое варенье, и всё похваливает, и рассказывает хозяйке, какой её муж бравый моряк, бывалый в плавании по всему свету. А в двери мазанки набиваются ещё отставные матросы и матросские вдовы. И все, оказывается, знают Нахимова. И все желают поздравить его с чином, всем надо спросить у него совета. Адмирал чертит рангоут для барказа и вставной руль для шлюпки, и пишет прошение о пенсии, и обещает крестить ребёнка.
Когда наконец он покидает гостеприимную хату, толпа гурьбой провожает адмирала к причалу. Ему едва удаётся на прощанье украдкой сунуть Сатину ассигнации.
– Ты раздай, голубчик, кому надо, вдовам…
– Есть раздать…
Гребцы отдохнули на камнях. Шлюпка быстро режет волну, и вода звонко журчит за кормой. Серебристо-голубая плотная вода окружает высокие корабли, уходит извилистой лентой к инкерманским высотам, окружает низкий мыс Лазаревского адмиралтейства на Корабельной, длинным языком убегает вдоль крутой городской горы, усеянной новыми постройками. До самой Графской пристани Павел Степанович молча улыбается и ласкает тёплую забортную воду пальцами. И только на лестнице замечает недовольное лицо мичмана.
– Пойдёмте, молодой человек, погуляем. Вы, наверно, в Библиотеку собрались. И я загляну новые газеты посмотреть.
Мичман совсем не собирался в Библиотеку. Он даже знает её только издалека, по астрономической вышке. Он предпочитает Приморский бульвар у Николаевской батареи и бильярдную Мисолаки. Однако нельзя же отказать начальнику и, в конце концов, лестно идти в людной части города с адмиралом.
Он хмуро наклоняет голову и шагает за Нахимовым.
– Что ж вы отстаёте? Неужели лестницы утомляют? Я в ваши годы на Тенерифский пик бегом поднимался. Адмирал берёт мичмана под руку.
– Нынче у меня, молодой человек, праздник. Старых матросов повстречал, с которыми в безвестное – так они называют кругосветное – плавал. Я убедился, что они меня любят и понимают. А это составляет главную задачу жизни. Я, любезнейший, матросской привязанностью дорожу больше, чем отзывами каких-нибудь чванных дворянчиков-с.
– А кто же о вас плохо отзывается? – считает необходимым долгом вежливости возразить мичман.
– Э-э, бросьте, голубчик. Мне сорок пять, и тридцать лет я на воде. Меня боцманом называют. Я знаю-с. И пускай. У матросов есть ум, душа и сердце. Вот гребцы наши слыхали, как я вас распёк, так на обратном пути старались вовсю, вас жалеючи. Один раз дайте почувствовать, что оценили ихнее рвение, и увидите, как изменятся к вам и службе. А на меня не обижайтесь. Вы, может быть, сейчас охотнее сидели бы в молодой компании. А что толку – угар, головная боль и деньгам расход.
Мичман растерянно молчит. За год службы на Черном море никто не говорил с ним так просто, без всякой официальности. Ему хочется признаться в том, что он нашёл соперницу моря, которая не уступит ему ни в прелести, ни в ветрености, и что денег у него давно нет, и он кругом должен, и что деньги особенно нужны для посылки матери. И он сам не знает, как случилось, что выпаливает всё это сразу, и Павел Степанович даёт ему в долг сто рублей для маменьки, а он торжественно обещает адмиралу с послезавтра, уйдя в море, заниматься английским…
В этот вечер он не разлучается с Нахимовым и смущённо принимает приглашение поужинать по-домашнему.
У мичмана слегка кружится голова от единственного стакана марсалы – так взволновал его разговор. Смутно доходят сильные спевшиеся голоса адмирала и капитана. В этот вечер у адмирала гость из Николаева, вечный капитан 2-го ранга Чигирь. Голоса рокочут под аккомпанемент гитары Чигиря:
Ой! Йшов бурлак с Дону,
Ой, с Дону – до дому.
Тай, сив над водою,
Нарекае долю.
Доля ж моя доля,
Нещастлива доля,
Доля ж моя доля,
Нещастлива доля!
– Заснул наш мичман. Не умеет нынче пить молодёжь, – говорит Чигирь и откладывает гитару. – Помнишь, Павел Степанович, как ром тянули в Кронштадте? Щенки были… Выпьем за твои эполеты.
– А не хватит ли, Андрей?
Но Чигирь наполнил стаканы марсалой и выпивает свой залпом.
– Мне, ваше превосходительство, невозможно не пить.
– Что в штабе нового?
– Ничего особенного. Собираются флагманов опросить, какой корабль лучший ходок.
– Что тут спрашивать – все одинаковы, от рук зависит. Корнилов у вас?
– В Англию снова уезжает капитан Корнилов, покупать пароходы.
– Проклятые самовары, – бормочет Нахимов и тянет к себе гитару.
– Не любишь, Павел Степанович, пароходы?
Гитара на одной струне протяжно басит. Павел Степанович не отвечает. Конечно, его сердце не радуют чёрные угольщики, пачкуны. Парусная служба из-за них приходит в небрежение. Безветрие или противный ветер, и сразу ленивый командир сигналит – прошу буксировать.
– Не любишь, говорю, пароходов. И я их не понимаю.
– Без них не обойтись, – строго говорит Нахимов. – Так знаешь, что заказывать собирается адмирал? С гребными винтами целые корабли или для наших линейных машины?
– А я даже не знаю, какие такие гребные винты?
– А такие, могильщики нашего брата, парусника, – сердито отвечает Павел Степанович. – Иди, брат, спать. Последнее дело – служишь и не любопытствуешь.
– Да подожди, – не унимается Чигирь, – это что – не колёсные пароходы? По-моему, царь приказал заказать пароходо-фрегаты.
– Эх, капитан Чигирь, штабной офицер! Не читаешь журналов и газет. Гребной винт ставится под корму любого корабля, действует вроде весла, которым галанят. Спусти в трюм корабля машину – и всего делов. Я бы на месте Лазарева, как ни доро