Он присматривается к молодёжи с чувством тревоги за неё. Вот Евгений Ширинский-Шихматов, восторженный мичман с "Силистрии", без времени погублен – осуждён за переписку и чтение в кружке товарищей письма Белинского к Гоголю[75]; арестовали благородного молодого человека и сдали в штрафной ластовый экипаж матросом. А что писал Гоголю Белинский, патриот и русский с головы до ног? Только что надо уважать народ. Плюёшь на крепостных – топчешь, значит, и своё сословие образованных людей. Народ всё создаёт, народом держится русское государство, и от народа зависит его будущее.
Голова идёт кругом от жгучих общественных вопросов. Трагично, что не с кем о них говорить. Невозможно даже на эзоповском наречии беседовать в письмах. Рейнеке Михаил ограничен своими департаментскими интересами гидрографа. Сашеньку Павел Степанович не смеет тревожить. Брат Платон тяжко болен.
С братьями Николаем и Сергеем общего языка нет.
В таком положении человек рад любой работе. Только бы она оставляла меньше досуга для размышлений. За отсутствием дел по флоту Павел Степанович ревниво оберегает своё право флагмана абхазской экспедиции руководить в Новороссийске подъёмом тендера "Струя".
"Струя" стала могилою своего экипажа в январе сорок восьмого года, погубила бора – новороссийский ветер, дующий из норд-остовой четверти. Ещё в конце ноября прошедшего года, когда на той же "Струе" при урагане лопнула судовая цепь и её тащило на берег, Нахимов одновременно распоряжался спасением брига "Аргонавт" и фрегата "Мидия". Он знает бору и опасности её. Но вот понимал ли, что делать, молодой командир "Струи".
Обыкновенно перед борою на горном хребте, обрывающемся к бухте крутыми склонами, показываются клочья облаков. Надо глядеть за ними пристально. Если они отрываются и разносятся, если следом за ними показываются вновь облака, следует ждать урагана. Раньше налетят шквалы, распространяясь в стороны на четыре-пять румбов. Потом к заливу прорывается непрерывный и стремительный поток ледяного воздуха, вздувает воду стеной, сокрушает её, вновь воздвигает и тащит с собою, ломая всё, что встретит на пути. Так было при боре на исходе ноября сорок седьмого года, так повторилось в январе.
Не случилось ли со "Струёй" то, что угрожало "Аргонавту"? Не обледенел ли тендер и не утонул ли под тяжестью намерзшего льда? Чем больше Нахимов расспрашивает моряков, переживших трёхдневную борьбу с ураганом в январе, тем больше склоняется к мысли, что найдёт "Струю" целой.
Капитан 2-го ранга Юрковский, испытанный черноморец, утверждает: брызги превращались в лёд ещё в воздухе, и от густоты ледяных капель меркнул свет. Каждая волна, вскатываясь, стыла на взлёте и оставляла ледяной слой. Двенадцатого января это началось, и всё тринадцатое ураган свирепел. Шхуна "Смелая" спаслась лишь потому, что команда непрерывно сбивала лёд топорами, тесаками, всем абордажным оружием, что имелось на борту.
– Кажется мне, будто на вторую ночь с тендера были сделаны сигнальные вспышки и палили из пушек. Но верного ничего не могу сказать, – добавляет Юрковский. – Мой бриг несло в это время вместе с мёртвыми якорями и побило на мели. А видать было по-настоящему не дальше чем за два шага.
Тендер лежал на сорокафутовой глубине, на течении, и лишь салинг грот-мачты обозначался над водою. Скептики утверждали, что поднять "Струю" не удастся. Ссылались на рапорт контр-адмирала Колтовского, обследовавшего потопленный тендер с водолазами. Но именно сообщения водолазов убеждают Павла Степановича, что здесь любопытный случай для искусной механической работы. Водолазы нашли ахтерштевень повреждённым футах в четырёх от киля, киль отломанным футов на двадцать пять тоже в кормовой части. С левой стороны, на которую лёг киль, оторвано всего несколько обшивных досок. Видимо, всё это случилось от удара при падении тендера на дно.
Вновь и вновь спускались водолазы, и каждый раз новая подробность позволяла Павлу Степановичу составлять картину отчаянной схватки с борою команды тендера. Первый вывод: Леонов сделал всё возможное и потерян отличный мужественный офицер. Так, оказывается, что бушприт вдвинут внутрь, якори вместе с верпами сброшены за борт и носовые орудия перевезены на корму. Следовательно, командир стремился облегчить носовую часть. Затем найдено, что цепи, которыми тендер был связан с мёртвым якорем, расклёпаны сзади брашпиля. Это могло быть предпринято с одной целью – выброситься на берег.
"Что же помешало последнему дерзкому плану?" – спрашивает себя Нахимов. И находит единственный ответ: цепь не удалось освободить от льда. Вероятно, бак целиком обледенел, и брашпиль с цепью и вся палуба бака были одной глыбою льда.
Для подъёма тендера важно, что в нём нет подводной пробоины. Возможно, тендер не станет держаться на воде в полном грузу, но это и не требуется. Можно постепенно облегчить корпус, вытаскивая из него разные тяжести.
Пятнадцать лет назад с такой живостью и усердием Павел Степанович занимался установкой "Паллады" на камели. Он досадует, что дважды приходится покидать место работ для крейсерства вдоль абхазского берега. Все основные технические задачи он решает сам и наглядно изображает в лично составленных чертежах. Сам определяет место постановки килекторов – портовых судов для подъёма тяжестей – "в расстоянии от оконечностей тендера по пятьдесят саженей". Он придирчиво осматривает на килекторах все принадлежности, как только суда приводит на буксире пароход "Бессарабия"; и сам вычисляет максимальную подъёмную силу всех лебёдок.
Потом несколько дней он затрачивает на присмотр за приготовлением подъёмных стропов. По его мысли, должна быть сделана особая брага. Обычную брагу укрепляют вокруг корпуса корабля, чтобы надёжно её буксировать. Его же брага пройдёт под днищем, затянет в пеньковое кольцо корабль от киля до палубы и вздёрнёт вверх.
Многие севастопольские адмиралы, послушав объяснения Нахимова работникам килекторов и водолазам, окончательно сошлись бы на том, что Павел Степанович истый боцман.
Да, он по-боцмански предусмотрителен, заботясь, чтобы тендер не вывернулся из браги на подъёме. Но не боцман, а талантливый механик открывается в адмирале, когда он чертит остроумное устройство одношкивных ходовых блоков. На подъёме тендер будет лежать стянутый канатами, как ребёнок в люльке…
В последние дни перед окончанием подготовительных работ Павел Степанович все разговоры сводит к подъёмам судов. Он узнал множество удачных и неудачных случаев и уверяет, что успех любого подъёма зависит от настойчивости. Было бы желание и упорство, можно добиться подъёма судна и с большей глубины.
Истомин сомневается в выводах командующего. С усмешкою он возражает:
– Ведь ещё тендер, Павел Степанович, не подняли. Хоть вы приняли все меры, но может случиться неудача.
– Не случится. Если хотите знать, у меня в запасе другой способ имеется. Килекторы поставим тогда с бортов… Что скажете?
– Вы, кажется, хотите все подводные работы перевернуть, – смеётся Истомин.
– Нет, – невесело шутит Нахимов, – этим я заниматься не желаю. Я сам ни одного корабля не потопил и не собираюсь топить. Зачем же мне переходить в гробокопатели.
Четвёртого августа, в четвёртом часу пополудни, место гибели тендера окружают барказы и шлюпки. С килекторов и барказов в воду ушли четырнадцатидюймовые тросы. Как-то они себя поведут?!
– Пошёл! – командует Истомин.
– Бери на кат!
Начали работу на брашпилях силачи-матросы. Скрип снастей, дружное "раз-два, взяли" распространяются по тихому рейду. Тросы звучно шлёпают по поверхности бухты и вытягиваются. Мачта дрогнула и идёт вверх, выпрямляясь. Вода над затонувшим тендером рябится. Проходит долгий час, и вдруг с всплеском появляется планширь – верхняя кромка фальшборта шхуны. Ещё несколько минут – весь фальшборт выставляется из воды, обнажается занесённая илом палуба. Что-то на ней чернеет в разных местах. Это топоры, палаши, лопаты – всё, чем работал несчастный экипаж, рубя лёд.
Павел Степанович и за ним сотни моряков обнажают головы: вечная память погибшим честной смертью…
Грустно. Но время нельзя терять. Павел Степанович приказывает:
– Стоп выбирать браги: забивать порты, клюзы, шпигаты и гельмгюрт. Приготовить помпы и ведра для отливания воды.
Остаётся сделать немногое: высушить корпус, окрасить известью и отправлять в Севастополь на буксире той же "Бессарабии". Это может быть произведено без наблюдения адмирала.
Павел Степанович возвращается на фрегат "Кулевча". Ночью надо идти в море, искать утешения в другой деятельности. А времени до октября довольно, – тогда только ожидается из Англии Корнилов на новом пароходо-фрегате.
Ещё до длительной командировки в Англию и Францию Владимир Алексеевич Корнилов признавался Лазареву, что посчитает себя несчастным, получив адмиральский чин за плавание в водах Херсонеса и знакомство с современным корабельным делом морских держав по журнальным статьям.
Теперь, покидая Темзу на построенном под его присмотром "Владимире", он уверен, что уничтожил пробелы в своём морском образовании и может разумнее любого черноморца руководить флотом. Он изучил в подробностях пароходное и портовое дело на отличных образцах. Он пополнил хозяйство черноморского адмиралтейства станками и машинами для верфи железных судов. Он озаботился доставкою землечерпалок и заказал новые транспорты. И наконец он возвращается на пароходо-фрегате, который не слабее крупнейших военных судов этого класса в турецком флоте и в самой Англии.
В канале, Бискайском заливе и Атлантике Владимир Алексеевич не перестаёт расхваливать своё приобретение, или, лучше сказать, создание, то жене, то первому командиру "Владимира" капитан-лейтенанту Аркасу, то пассажиру, русскому посланнику в Лиссабоне, то, наконец, завербованному в службу парусному мастеру. Господин Мартин великодушно согласился (с четырьмя дамами своего семейства!) есть русский хлеб в Николаеве, а одновременно надеется описывать силы русского флота первому лорду британского адмиралтейства.