– Так как же, ваше превосходительство? В один приём или в два? спрашивает генерал Обручев.
– В один, в один! Особливо так нужно, чтобы наконец начальство узнало способность нашего флота.
Весь день 16 сентября рейды Севастополя, несмотря на свежий зюйд-вестовый ветер, были заполнены барказами, катерами и большими шлюпками. Гребные суда и малые парусники сновали от Северной стороны к линии кораблей, и с них то голосно пели солдаты, затосковавшие от одной мысли о Кавказе, то испуганно ржали лошади, на которых хлестнула волна.
Предвидя, что с такими средствами погрузка затянется и на следующие сутки, и ожидая по ряду признаков, что 17-го будет перемена погоды с попутным ветром, Павел Степанович распорядился, чтобы малые пароходы, "Грозный", "Молодец" и "Аргонавт", помогали переброске пушек. Что до транспортов в числе одиннадцати, то на них ещё 15 сентября были отправлены, по уговору с Обручевым, все обозы.
Оттого в четвёртом часу пополудни он стал получать с кораблей сигналы об окончании погрузки. Впрочем, об этом можно было судить и по внезапно наступившей тишине на рейдах. Последние барказы с матросами, утомлённо взмахивавшими вёслами, и солдатами, перезябшими в ожидании посадки, подходили к кораблям. А берег Северной стороны, который ночью был опоясан многими рядами бивачных огней, а всё утро и после полудня кишел толпами людей, полностью опустел. Только при налёте ветра вихрь вздымал разбросанные клочки сена и соломы, катил по камням какие-то тряпки и бумажки. Да ещё держался у причалов на воде разный мусору всё больше арбузные и дынные корки, баклажаны, помидоры и пожухлые капустные листья.
Князя Меншикова три дня не было в Севастополе. Отдав распоряжения Нахимову и Корнилову, он выехал на отдых в Алупку. Сначала начальник Главного Морского штаба предполагал пробыть в виноградниках с избранным обществом, пока на горизонте не появятся суда флота. Но с утра 16 сентября, испытывая приступы угрюмой злобы (приступы, которые в вынужденном крымском сидении всё чаще охватывали его), князь приказал запрягать лошадей и с лейтенантом Стеценко поскакал в Севастополь.
Однако действительно скакать можно было лишь часть дороги. Пока коляска шла в гору к Байдарским Воротам и пока достигла высот, окружающих Севастополь, прошло много часов.
Уже подъезжая к городу и глянув в бинокль на открывшиеся рейды, князь с торжеством сказал:
– Ничего-то они не успели. Все корабли на тех же бочках. Хвастать любит Нахимов, а Корнилов его поддерживает.
Стеценко ничего не ответил князю, хотя заметил, что "Селафаила" и "Уриила", а также фрегатов "Флора" и "Кулевча" нет на их якорных стоянках. Явно было, что адмирал воспользовался ветром и отправил суда в Одессу. Он промолчал, потому что главный интерес его шефа относился к выполнению флотом другой и важнейшей задачи.
К удивлению лейтенанта, князь велел остановиться на площади у Графской пристани и нетерпеливо стал прохаживаться под аркою, покуда вызывали на дежурный катер гребцов.
Очень просто было спросить у матросов катера, что делалось в течение дня, но нахохленный вид Меншикова вынуждал Стеценко к осторожности. Он даже опять поднял к глазам бинокль украдкою, совсем по-воровски пробежал глазами по захламлённому берегу и облегчённо вздохнул: не на кого распаляться князю… Катер проходит мимо судов, стоящих с обнажёнными мачтами, со спущенными брам-стеньгами. На палубах чисто и тихо.
– Они, кажется, ещё не начинали, – обращается князь к лейтенанту Стеценко, своему временному адъютанту.
– Напротив, ваше высокопревосходительство, они закончили, и адмирал дал командам отдых. На Северной совершенно пусто.
Меншиков осматривает берег в бинокль. Захламлённая досками, кучами золы, навозом, соломой, разным мусором двухвёрстная полоса берега красноречиво рассказывает, что её недавно оставила масса войск.
– Поворачивайте назад, – говорит генерал-адмирал.
– На "Константин", к адмиралу? – спрашивает Стеценко.
– Мне незачем к вице-адмиралу! – вскрикивает князь, делая ударение на чине Нахимова. – Я сказал "назад", на берег.
Стеценко с недоумением смотрит на князя. Что теперь его сердит?
Меншиков зябко дрожит в шинели, надвигает фуражку. Одинаково раздражают его холодный сентябрьский ветер и черноморские адмиралы. Почему они раньше не убедили его? Может быть, он лишил себя славы, не послав Нахимова с десантом на Константинополь. Теперь он знает, что Нахимов успел бы, поднял бы даже 30000 десанта (он сейчас поднимет 24000 с одесским отрядом). А ещё не все средства флота использованы. И Нахимов был бы исполнителем его, Меншикова, начертаний. Флот пустился бы в величайшее военное предприятие века под его флагом. А он испугался. Испугался, точно не был живым свидетелем великих дел Кутузова, Ермолова, Наполеона. Точно не потомок дерзейшего сподвижника Петра.
Князь поднимает воротник шинели, дряблая кожа шеи выступает из узкого ворота, кожа морщинистых щёк обвисает. "Точь-в-точь нахохлившийся индюк", думает Стеценко.
Дома князя ждёт рапорт Нахимова.
Посадка закончена, но свежий юго-западный ветер мешает выходу с рейда. "Ага, не помогает ветер!" И Меншиков чувствует некоторую признательность природе. Он ходит в сапогах и тёплой бекешке по террасе, прислушивается к шуму дождя. Над кораблями ползут низкие чёрные тучи, громыхает гром, в зигзагах молний выступают клотики поднятых бом-брам-стеньг.
– Не спалит. А?
Стеценко угадывает его мысль:
– Корабли, ваша светлость, имеют громоотводы.
– Это я без вас знаю. Но громоотводы могут быть в неисправности, наверное в неисправности.
– В Черноморском флоте неисправности не допускаются. Флагманы и командиры непременно проверили, – с гордостью и обидой говорит Стеценко и пугается своей дерзости: "А чёрт с ним, пусть не оскорбляет лазаревцев".
Меншиков брезгливо пожимает плечами и продолжает шаркать ногами по опавшим листьям.
К ночи штормовая туча уходит на запад, возникает попутный ветер. Первым снимается отряд транспортов на буксирах пароходов под флагом контр-адмирала Вульфа. Когда концевое судно отряда проходит за вехи, "Константин" поднимает сигнал: "корабельному флоту сняться с якоря".
В несколько минут корабли становятся крылатыми белыми гигантами и, ложась на правый галс, уходят за белую стенку Константиновской батареи. Вот покидает рейд последний в колонне парусного флота корвет "Калипсо". В бухте сиротливо остаются арестантские блок-шифы и "Силистрия". Пятнадцать лет назад Павел Степанович нежно называл свой корабль юношей, а теперь "Силистрия" состарилась и оставлена для брандвахты.
В открытом море сильная зыбь с юго-запада и свежий ветер заставляют корабли взять рифы. Пароходы тоже идут весь день под парусами, но к вечеру ветер стихает, Вульф велит развести пары и уходит далеко вперёд, за головным "Владимиром" под флагом Корнилова. Пароходы успевают выгрузить в Сухуме лошадей и полторы тысячи солдат и снова уйти в море навстречу парусным судам, а флот Нахимова ещё на высоте Пицунды.
Рейд в Сухуме мелкий, и главная высадка назначена в Анакрии. 23-го утром пароходы приводят сюда три корабля на буксире, но остальные ждут под парусами и бросают якоря лишь на рассвете 24 сентября. Потом высадка отнимает ещё полдня. Но в четыре часа пополудни адмирал велит сняться с якоря, и эскадра ложится на обратный курс.
"Шесть дней, – думает Нахимов. – В эти дни, с попутным ветром, к Босфору мы пришли бы за три. О, скованность, проклятая скованность капризами и тупостью титулованных невежд". Но откровенно говорить об этом невозможно в Севастополе ни с кем, кроме Рейнеке. Да и он слушает лишь из дружеского чувства, не присоединяясь к мыслям и выводам Павла Степановича.
– В твоём чине и звании, Павел, рассуждать о том, что теперь мир предпочтительнее войны, невозможно. Ты останешься ложно понятым… Могут сомневаться даже в личной твоей смелости.
– А разве это самое страшное? Разве не страшнее, что легкомысленно подведена Россия к войне против самых сильных держав, а у нас ни паровых машин, ни новых штуцеров, ни дорог, ни важнейших военных припасов…
С начала октября турки под нажимом англо-французских советников начали активные военные действия на азиатской границе. У Редут-Кале обстрелян и сильно повреждён военный пароход "Колхида". Турки снарядили эскадру для доставки большого десанта на Кавказ.
Едва Нахимов входит с флотом на Севастопольский рейд, лейтенант Стеценко привозит приказ Меншикова. Начальник Главного Морского штаба, не упоминая вовсе об успехе только что выполненного предприятия, приказывает Павлу Степановичу выйти в крейсерство с кораблями "Императрица Мария", "Чесма", "Храбрый", "Ягудиил", фрегатом "Кагул" и бригом "Язон". В предписании Меншиков указывает: "По сведениям из Константинополя, сделалось известным, что турецкое правительство дало своим крейсерам приказ по миновании 9/21 октября в случае встречи с русскими и буде они в меньших силах – атаковать их. Так как известие это неофициальное, оно со стороны нашей не должно быть принято за разрыв, но ежели оно справедливо, может подвергнуть наших крейсеров внезапной атаке. В предупреждение сего я предписываю: 1) пароходу "Бессарабия" находиться в вашем отряде; 2) вашему превосходительству распространить своё крейсерство Анатолийскому берегу, между мысом Керемпе и портом Амастро, так, чтобы быть на пути сообщения между Константинополем и Батумом. Эскадра ваша может подходить на вид берегов, но не должна без повеления высшего начальства или открытия неприятельских действий со стороны турок вступать с ними в дело; 3) к фрегату "Коварна" и бригу "Эней" послан пароход "Дунай" для предупреждения их быть осторожными и соединиться с эскадрой вашего превосходительства".
Павел Степанович, прочитав предписание, кивает Стеценко:
– Хорошо-с! Скажите князю, что я выйду завтра. Надо снабдить корабли и команды в зимнее плавание.
Разумеется, особой спешки нет, но Павел Степанович, как и Меншиков, уклоняется сейчас от встречи, в которой неизбежно всплывёт вопрос о потерянном случае для похода на Босфор.