11 октября при лёгком норд-норд-осте эскадра Нахимова снимается с Севастопольского рейда. Её провожают многочисленные шлюпки, и, словно все уверены в неминуемом сражении, раздаются пожелания победить.
На следующий день берегов не видно. Свежий ветер заставляет взять три рифа. С эскадрой соединяются фрегат "Коварна" и бриг "Эней", но лишь для рапорта, что израсходованы запасы воды и провианта, и адмирал вынужден отослать их в Севастополь с предупреждением: "Быть осторожными – близко к разрыву".
Затем в продолжение 12 дней при переменной погоде эскадра крейсирует у мыса Керемпе, производит обычные учения и осматривает редкие турецкие суда. Обычное плавание практической эскадры, но в небывало позднее время. "Как перенесём ноябрьские штормы?" – беспокоится адмирал.
26 октября корвет "Калипсо" привозит депеши о прорыве пароходов Дунайской флотилии с канонерскими лодками вверх по реке через турецкие укрепления и занятии турками Калафата на левом берегу Дуная. "Войну должно считать начавшейся", – пишет Корнилов и объявляет разрешение Меншикова брать военные турецкие суда.
– Эх! Потеряли напрасно приз, – замечает командир "Марии", капитан 1-го ранга Барановский.
Накануне под берегом был замечен пароходный дым. Турок, буксировавший бриг, хотел проскочить мимо эскадры, не поднимая флага. На флагманском корабле поднялся сигнал – пароходу "Бессарабия" и фрегату "Кагул" опросить идущий пароход и заставить его поднять национальный флаг. Корабли пошли на пересечку курса парохода. Бриг, поставив кливер, бросился к берегу и сел в балке у кордона на мель. Пароход же продолжал бежать и проскочил мимо фрегата, пославшего ему вслед ядро. Только после пяти выстрелов из кормовой бомбической пушки "Бессарабии" упрямец поднял флаг. Павел Степанович удовольствовался этим внушением и позволил турку уйти.
– Ничего-с, вознаградим себя более существенно, – рассеянно отвечает Барановскому Нахимов. – Пойдём искать турок в портах.
Погода круто меняется. Со штормом низко падает температура. Ледяные брызги достигают верхних парусов. Тяжёлые корабли валятся на волнах, как лёгкие тендеры. На "Ягудииле" течь, на "Храбром" сломаны стеньги, дважды изорваны марсели и разбит борт под правым шкафутом. Когда "Бессарабия" 1 ноября доставляет адмиралу новые депеши, невозможно спустить шлюпку. С трудом пароход подходит к корме флагмана, и в стенаниях ветра, в страшном шуме волн, разбивающихся о кузов корабля, Павлу Степановичу в рупор кричат об объявлении войны.
На "Бессарабии" курьер от Корнилова, лейтенант Крюднер, и 2-го числа его, как мёртвый груз, вытягивают на флагманский корабль.
Письмо Корнилова коротко и энергично:
"Посылаю вам, любезный Павел Степанович, Крюднера. Он как самоочевидец расскажет, что мы с пароходами видели и делали. Кажется, турки не на шутку озлобились: посылаемую ими флотилию в Батум или Сухум вы расколотите в пух. Жаль, что не могу прибавить вам парохода, все починяются. Я сегодня с тяжёлыми кораблями выступаю к Калиакрии…"
Присылка лейтенанта Крюднера неприятно поражает Павла Степановича. Всё, что должно сказать делового, скупо сказано в записке. Несмотря на его четырёхнедельное крейсерство, Меншиков не торопит сменить корабли. Нет, об этом он даже не задумался. А в отношении пароходов экая бестолковщина. Все враз чинятся! Теперь этот немчик, аккуратный рижанин, напоминающий о моллеровском племени… Зачем он здесь? Что он может рассказать? Кроме воды, чаек и горизонта, Крюднер, собственно, ничего не видел.
Разумеется, Корнилов не догадывается, что этот молодой человек послан для приватных наблюдений за действиями Нахимова и неофициальных донесений князю Меншикову.
Павел Степанович хмурится и решает сбыть с "Императрицы Марии" Крюднера, следующего за ним по пятам.
3 ноября он отсылает лейтенанта на "Бессарабию".
– Вам, молодой человек, дела хочется? Вот-с, отправляйтесь на пароход, осмотрите кругом горизонт.
Два дня "Бессарабия" рыскает вокруг эскадры. Попадаются фелюги, на которых самый тщательный осмотр не обнаруживает ничего, связанного с войной. Но во второй половине дня 4 ноября марсовой открывает на горизонте дым. Командир "Бессарабии" велит придержать к берегу, останавливает машину, поднимает паруса и закрывает машинную трубу лиселями. Теперь издали пароход выглядит, как низко сидящий купеческий бриг. Неизвестный пароход вырастает на горизонте, и открывается его двухмачтовый рангоут. Он замечает "Бессарабию" под парусами, а по близости её к берегу принимает за турецкое судно и доверчиво идёт на траверз.
Пора открываться! Командир "Бессарабии" приказывает ворочать оверштаг на правый галс и убрать паруса. Пар вырывается из трубы, и пароход полным ходом идёт на сближение с турком.
Превращение купеческого брига в пароходо-фрегат приводит турок в растерянность. Турецкий пароход пытается улизнуть, но два ядра с "Бессарабии" заставляют его остановиться, люди бросаются в шлюпки и отплывают к берегу…
– Очень кстати. Пароходов нам не шлют, а буксироваться надо. Вот мы турка и приспособим.
Так пароход и вошёл в состав русского флота под названием "Турка".
– Лейтенант Острено, – продолжает Павел Степанович, – прикажите поднять сигнал – "Храброму" и "Ягудиилу" идти в Севастополь на буксирах "Бессарабии" и "Турка", а "Кагул" пошлём к Босфору.
Феофан Острено, выполняя приказание, робко говорит:- С двумя кораблями остаёмся, Павел Степанович. Какая же это эскадра?
– А что нам ждать, лейтенант, когда "Храбрый" и "Ягудиил" ко дну пойдут? Они следующего шторма не выдержат. Починятся – вернутся.
В эти дни Корнилов энергично руководит спешным ремонтом пароходов. 2 ноября, когда эскадра Нахимова штормует в виду анатолийского берега и Павел Степанович поздравляет экипажи с началом войны, лучшие пароходо-фрегаты снимаются с Севастопольского рейда и уходят на вест под флагом начальника штаба флота.
4 ноября пароходы Корнилова и корабли Новосильского спускаются на зюйд-зюйд-вест вдоль балканского берега и ложатся в дрейф. Начинается штиль, а турки не обнаружены. Нетерпеливый Корнилов с пароходо-фрегатом "Владимир" покидает эскадру и направляется в поиск неприятеля к берегу западной Анатолии. Владимир Алексеевич досадует на бесплодное плавание. Он начинает понимать, что Меншиков не имеет плана и напрасно гоняет корабли. Он старается отвлечься от горьких мыслей беседами с офицерами. Лейтенант Железнов, привыкший за год адъютантства к отрывистым и деловым замечаниям адмирала, с удивлением слушает рассказ Владимира Алексеевича о поездке в Англию, заказе и спуске этого самого "Владимира" в тревожный сорок восьмой год.
Почти весь день 4 ноября они ходят – адмирал, Железнов и круглолицый новый командир парохода капитан-лейтенант Бутаков[82] – по верхней палубе, и Железнову кажется, что никакой войны нет, что совершается мирная образовательная экскурсия.
Моросит дождь. В сероватой мгле проступают гористые берега, а за ними хребты и вершины, остроконечные и скруглённые, крутые и седловатые, неподвижные и безнадёжно однообразные. Море, тяжёлое и маслянистое, у бортов под частыми шлепками плиц пенится и уходит рябой зыбью. На хмуром просторе затихших вод пустынно. Только дельфины резвятся, окружая пароход и прислушиваясь к ровным тактам качающихся цилиндров его машин.
Корнилов вслух мечтает:
– Будь у нас пять-шесть таких "Владимиров", 400 сил в машине, ход мощный! Денег не дали на новые заказы. При ограниченности радиуса походов в Черном море такие суда весьма выгодны в соединении с парусами.
Бутаков презрительно вскидывает руку к оголённой грот-мачте:
– Пароходы парусам несут смерть. Двигательная сила парусов приносит судну пользы много меньше, чем отнимает у него места; она бесцельно увеличивает вес корабля.
Верхняя губа Корнилова под холёными усами раздражённо поднимается. Он привык видеть в Бутакове мичмана – невозражающего ученика.
– В океане, милейший Григорий Иванович, не обойтись без парусов. Останетесь без угля – и будете носиться, как баржа, пока волна не опрокинет. Да, да! Много ли запасу на девять суток! Поэтому я особо заботился дать парусную оснастку "Владимиру".
Железнов с любопытством смотрит на Бутакова. Командир "Владимира" слывёт ярым защитником пароходов. Известно, что он поносил распоряжение об обязательном двухгодичном плавании под парусами всех офицеров, назначенных на пароходы. "Распушит его теперь адмирал!" – лениво решает лейтенант, согревая озябшие руки в карманах шинели.
– Я, знаете, – напоминает адмирал уже примирительно, – новшествам не противник… Но подождите хоронить паруса, под ними во всех флотах ходят стодвадцатипушечные трёхдечные корабли.
– "Северная пчела", – ровно говорит Бутаков, сбрасывая капли дождя со щеки и загорелой сильной шеи, – пишет, что в Константинополь пришёл французский винтовой корабль "Наполеон", машина в тысячу сил, вооружение девяносто пушек. Развитие новшеств совершается неуклонно.
– В самом деле?! – полувопросительно протягивает Корнилов. Он глядит на воду, и его красивое лицо заметно становится строгим и скучным. – В самом деле?! – Он почему-то пожимает плечами, нахлобучивает фуражку и вновь двигается вдоль борта.
– Не задерживаю вас, Григорий Иванович. Вы хотели определиться, пожалуйста занимайтесь.
Бутаков озадаченно козыряет. Он не догадывается, что вызвал у адмирала горькие мысли о слабости флота, о неуспехе планов…
С рассветом "Владимир" подходит к Зунгулдаку. Здесь турецкие пароходы грузят углём, отсюда в Константинополь бриги и шаланды увозят драгоценное для нового флота топливо. Бутаков стоял ночную вахту и, сдав её помощнику, уходит спать. Не раздеваясь, он бросается на койку и забывается в тяжёлом сне.
Суровые адмиралы хором спрашивают: "Где прокурор? Капитан-лейтенант Бутаков обвиняется в уничтожении парусного флота". И в ногах Бутакова встаёт Корнилов. "А защитник?" – спрашивает маленький адмирал с носом-пуговкой. И за плечом Корнилова выдвигается Сутулый Нахимов. Он ободряюще улыбается Бутакову и тихо говорит: "Могу и я, если господин Бутаков не пожелает сам защищаться-с". – "Да, да, я сам, разрешите только встать", – бормочет Бутаков. А каюта вдруг рассеялась, и Бутаков оказался в актовом зале Морского корпуса на Васильевском, и он опять юный гардемарин, третьекампанец. И этот Бутаков уверенно говорит: "Старые моряки зависели от ветра, от его скорости и направления, а пар подчиняется нам полностью. Старым морякам для эволюции нужны были сотни рук, а нам – машинист и несколько кочегаров. Движение парохода можно рассчитать математически, полностью подчинить требованиям артиллерийского огня…"