"А у вас есть опыт?" – строго спрашивает экзаменатор. "Никакого опыта, упрямство и непочтительность!" – кричит Корнилов. "Надо дать ему мишень, он докажет!" – восклицает Нахимов, и маленький адмирал с носом-пуговкой одобрительно кивает. Бутаков идёт с мелком к грифельной доске, но вдруг зал исчезает, и Бутаков снова падает на койку. И снова суровые адмиралы стоят вокруг него, трясут и кричат: "Пароход, пароход!"
– Дым на горизонте, ваше благородие! – шепчет над ухом Бутакова вестовой чуть ли не в десятый раз. Григорий Иванович широко открывает глаза и спускает ноги.
– Умываться, живо!
Лучи солнца пробиваются через влажную облачную пелену. Скаченная водой палуба белеет среди изумрудного моря. Медные части поручней и орудий, только что надраенные, не успели ещё потускнеть и весело отражают лучи.
– Пароход не наш, – решает командир "Владимира". – От донецкого антрацита такого густого дыма не бывает.
Неизвестный пароход идёт на норд-вест, и "Владимир", держа прямо на норд, в течение часа обрезает его курс. В 9 часов турок, заметив на гладкой линии горизонта клотики и дымки русского фрегата, круто забирает к весту. Бутаков продолжает идти прямым курсом. Манёвр врага ему на руку, так как ещё больше сокращает расстояние. Должно быть, капитан турецкого парохода сообразил, что не успеет уйти от настойчивого преследователя, и снова ворочает. В 9.45 он замыкает кольцо бесплодного метания, пересекает свой прежний путь и решительно идёт на сближение.
Теперь виден чёрный корпус с жёлтой полоской и обвисший огромный турецко-египетский флаг. По борту взвиваются пять белых дымков, и в двух кабельтовых от носа "Владимира" вода всплёскивается фонтанчиками.
По боевой тревоге на русском пароходо-фрегате канониры готовят пушки к стрельбе. Тяжёлые стволы, повёрнутые под углом в тридцать градусов, медленно возвышаются над бортами. Разложены пыжовники, банники, ломы и ганшпуги. Артиллеристы с довольными лицами людей, совершенно готовых к дружной работе, стоят по назначенным расписанием местам. На очищенной от канатов и коек палубе чернеют крутые горки ядер, книппелей, картечи и пороховые картузы,
Железнов подходит к кадкам с водой, над которыми дымятся фитили: с неловким чувством человека, находящегося под наблюдением множества глаз, он протягивает руку к прицелу Миллера и проводит пальцем по кресту в кругу мишени.
"Надо сказать матросам что-то бодрящее. Будь я начальником батареи, я обязан был бы воодушевлять". Слова о царе, родине, флоте теснятся и сплетаются, Железнов кашляет и с неожиданной хрипотцой спрашивает старика канонира, указывая на тарельный пояс:
– Зачем служит, знаешь, голубчик?
– Для точности стрельбы. Надо, чтобы нарезки на поясе и дуле сошлись с предметом, в который целим.
– Так, так, молодец! Да вы все, должно быть, молодцы! – на каком-то фальшивом фальцете выкрикивает Железнов и идёт от батарей, не слушая ответа матросов. Оба парохода переходят на параллельные курсы к весту, и пониже арабских знаков на корме турецко-египетского корабля можно прочитать латинскую надпись "Перваз-Бахри".
– "Морской вьюн", – переводит Корнилов. – Однако и вьюнов ловят, не правда ли, Григорий Иваныч?
– Постараемся! – коротко отвечает Бутаков, холодея от счастья осуществить свой геометрический замысел боя.
Турецкий пароход снова заволакивается дымом, а по левому борту "Владимира" у всех пяти бомбических пушек раздаются чёткие команды:
– Трубку!
– Цельсь!
– Товьсь!
– Пли!
Стремительные волны тёплых и сладко-терпких пороховых струй воздуха охватывают людей.
Корнилов с мостика следит за матросами, снова задвигающими пушки в порты. Мелькают банники, быстро и ловко прочищая дула орудий от тлеющих остатков картузов. Мелькают фигуры матросов, спешно подносящих картузы из крюйт-камеры.
Опустив голову, адмирал натягивает лайковую перчатку и небрежно зажимает под мышкой чёрную лакированную подзорную трубу.
Бутаков решительно обращается:
– Прошу, ваше превосходительство, разрешить мне на практике испытать один манёвр.
– Теорию, Григорий Иванович, проверяют до боя.
Бутаков вспыхивает. Владимир Алексеевич отлично знает, что "Владимир" два года служил яхтою царской фамилии, возил князей и княжат в Венецию, Неаполь, Пирей, Триест, использовался для приёмов.
Он знает и не раз сочувствовал командиру, что команде пароходо-фрегата мешают заниматься боевой подготовкой.
– Простая теория, ваше превосходительство, – быстро говорит Бутаков. За основание эволюции пароходов непременно должно принять две простые геометрические линии – круг и касательную к нему. Последовательно поворачивая на четыре румба, я в момент выстрела противника оказываюсь к нему на перпендикуляре – и его продольные выстрелы ложатся впустую, а затем с полной безопасностью сам отвечаю бортом.
– А пока вы будете заниматься геометрией, противник будет палить.
– Мои повороты и захождения будут мгновенными и внезапными. Их поверял теоретически Павел Степанович.
Корнилову нравится азарт молодого командира. Он вспоминает своё торжественное состояние в Наваринском бою.
"Да, конечно, пусть пробует", – решает он и, внезапно щурясь, вплотную подходит к Бутакову.
– Предоставляю вам действовать. Распоряжайтесь!
Григорий Иванович резко поворачивается и командует:
– Лево руля!
Справа от носа "Владимира" с шумом падает волна.
Кренясь к гладкой и тяжёлой поверхности моря, "Владимир" заходит в кильватер к "Перваз-Бахри", и носовые орудия с грохотом пускают шестидесятивосьмифунтовые бомбы. Турок пытается принять направление поперёк нового курса фрегата, чтобы снова навести свои орудия, но Бутаков вовремя уклоняется на два румба. Ядра "Перваз-Бахри" пляшут по воде. Одна только бомба вертится на мокрых досках бака, но сейчас же один матрос быстро бросается к ней, хватает рукавичкой и выбрасывает в море.
Отсутствие кормовой и носовой обороны на "Перваз-Бахри" облегчает манёвры Бутакова.
В продолжение двадцати минут он методически заходит в кильватер неприятельскому пароходу, обстреливает его то носовыми орудиями, то правым, то левым бортом. В тот момент, когда турецкому командиру представляется, что русский пароход уходит, он совершает циркуляцию и снова осыпает снарядами. "Владимир" в конце концов начинает казаться методически вращающейся башней, широких сторон которой невозможно достать ядрами "Перваз-Бахри".
Уныние овладевает противником Бутакова. В то время как убойная сила пушек "Владимира" используется полностью, орудия "Перваз-Бахри" лишь поднимают белые брызги вокруг фрегата. Ни осмыслить, ни повторить манёвр Бутакова неприятель и его английский инструктор не в состоянии.
К одиннадцати часам на "Владимире" пострадала только стеньга грот-мачты, а на. "Перваз-Бахри" сбиты шлюпки, три орудия приведены в негодность и десятки раненых снесены вниз.
Вращение "Владимира" по кругу и его быстрые захождения оправдали себя. У Бутакова озабоченное выражение сменяется деловым благодушием. Он хозяйственно покрикивает в рупор:
– Полный! Стоп! Задний! Стоп! Вперёд! Право руля!
Он следит в стекло подзорной трубы за движением противника, рассматривает и предугадывает манёвры "Перваз-Бахри".
Он забывает о времени и адмирале, не ощущает струек воды, сбегающих под его расстёгнутый ворот на грудь и спину. Всё для него связано единственно с задачей доказать правильность его расчётов пароходных эволюции.
"Да, вот оно, туго проникает свет там, где мрак имеет прелесть", бормочет он между двумя командами какой-то английский стишок, и косится на Железнова:
– Как, лейтенант, будет что рассказать в Севастополе?
– Мы возьмём турка, Григорий Иванович? Он, кажется, выигрывает дистанцию, – шепчет Железнов.
– Ненадолго, – пренебрежительно стягивает пухлые губы Бутаков. – Через десять минут мы ещё влепим новую порцию.
– Четыре румба к зюйду! – обращается он к рулевому.
А в голове складывается фраза для записок: "В морской истории открывается новая глава. Ещё не было случая, чтобы пароход против парохода участвовал в артиллерийской дуэли".
Пароходы-враги сближаются. У турка изрешечены трубы, повалены, будто вихрем, переборки, обломки снастей и рангоута треплются на ветру. Под сорванным кожухом обнажились спицы колеса, тяжело и медленно бьющего по воде.
Корнилов поглощён боем не меньше командира. Он сознает, что ему, молодому флотоводцу, выпало редкое счастье быть свидетелем события, совсем нового в морской войне. Морских сражений после Наварина история не знала, если не считать незначительных операций в датско-прусской войне. И тогда опыт был не в пользу пароходов. Двадцатишестипушечный корвет датчан пробил тонкие железные стенки немецкого парохода. "Прусский орёл" испугался и удрал… А теперь командир "Владимира" осуществляет тактику на основе математических расчётов, геометрическими фигурами.
– Затянули, Григорий Иванович, свой манёвр. Кончайте быстрее. Теперь пора подходить ближе и заставить спустить флаг, – неожиданно для себя обращается он к капитан-лейтенанту.
– Слушаю! – отвечает Бутаков. Досадно, что он сам не догадался сочетать превосходные эволюции с решительной атакой.
"Владимир", повинуясь новым командам, ложится на параллельный курс. В продолжение получаса борта обоих судов гремят без остановки. Теперь, когда "Владимир" держится на одном курсе, турецкие ядра и бомбы начинают попадать во "Владимир". На палубе раздаются стоны. Уносят матроса с покалеченными йогами, и Железнов узнает того канонира, который утром расторопно объяснял действие нового прицела. Грот-мачта треснула в основании; одна за другой упали бомбы перед люком, ведущим в машинное. Уже зачастили штуцерные пули, и их тонкий свист неприятно напоминает о жалящих крымских мухах.
Корнилов продолжает невозмутимо ходить по мостику. Отдав приказ, он снова не вмешивается в распоряжения Бутакова. Он даже несколько успокоился; шум боя совсем отогнал неприятные мысли.