Морозов любит излагать свои соображения пространно и усложняет их математическими выкладками. Очень трудно следить за его речью. Сообщая о характере защиты синопских батарей, он отвлекается на морские атаки портов Танжера и Алжира, Копенгагена и устья Шельды, Акры и Александрии.
– Итак, – вежливо уточняет Истомин, – основание батарей каменное, но выше амбразур земляной настил? Морозов, не слушая, продолжает:
– Обращу ваше внимание, господа, на случай из последней, прусско-датской войны. Сильный корабль "Христиан VIII" нерасчётливо атаковал батареи, сооружённые в 18 и 12 футах над уровнем моря. Датский капитан истратил множество снарядов и не произвёл на батареи видимого влияния. Тогда как бомбы и каменные ядра с более возвышенной батареи зажгли корабль и взорвали его на воздух,
– Авось бог помилует, – снова мягко останавливает лектора Истомин. Под Наваркном мы прошли мимо батарей почти без выстрела.
– Что Наварин! – восклицает Морозов. – Из всего известного о крепостной пальбе бомбами в суда явно, что при теперешнем вооружении береговых батарей кораблям несравненно труднее мериться с ними. На каждые восемнадцать футов крепостной стены – доказал господин Саар и сие_ подтвердил знаменитый Дуглас – с корабля можно целить только в дуло одного орудия. Перед крепостью же, напротив, предмет, представляющий до двух тысяч квадратных футов, не считая рангоута и парусов.
– Одним словом, господа, капитан советует нам ворочать обратно, а мы пришли срывать батареи, – язвит Кутров.
– Я?! Я советую?! Как это? Почему же? – оторопело переспрашивает артиллерист. – Я не о Синопе, господа. Эти батареи мы сроем. Его превосходительству я докладывал, что надлежит только бить зажигательными бомбами и тяжёлыми ядрами. Верх прикрытия земляной, ерундовый, а осадных орудий у турок нет, не должно быть по всем сведениям от прошедшего лета…
Капитанам надоел Морозов. Ближайшие к флаг-штурману расспрашивают его о выгодах и недостатках ветров при входе на рейд. Молчаливый Некрасов карандашом чертит схему ветров, показывает лучший курс.
– Колонна контр-адмирала Новосильского отлично пройдёт на норд-вест, и страшные господину Морозову батареи не достанут до кораблей, пока не придём на пункт, указанный в диспозиции. От батареи № 3 почти миля, от батареи № 4 полмили, и лишь – № 6 на Киой-Хисаре будет основательно вредить. Тяжело-с придётся "Марии". Павел Степанович, как видите, на себя принимает удар, покуда эскадра устроится…
Капитан-лейтенант Будищев жалуется Спицыну:
– Видал, брат, диспозицию? Нет? Гляди. С Павлом Степановичем "Мария", "Константин" и "Чесма". Во второй колонне "Париж", "Три святителя" и "Ростислав"… А мы в прихожую. Даже носа на рейд не показывать.
– Что ты кипятишься? – солидно успокаивает Спицын. – И нам работа будет – не допустить прорыва неприятеля.
Кузнецов и Ергомышев не участвуют в учено-военных спорах. Они в эти дни три раза входили на рейд, и оба считают, что задача в сражении достаточно ясна. Их занимают севастопольские новости. Но попытки привлечь офицеров к мирной теме беседы – бессильны. Теперь разгорелся спор о пользе десанта. Лейтенанты "Марии" – Коцебу, Бутаков и флаг-офицер Новосильского мичман Головнин мечтают о высадке десанта. Высадка ослабит огонь батарей, и турки не будут иметь возможности выбрасывать суда на берег.
Дмитрий Бутаков, младший брат командира "Владимира", даже рисует план абордажных действий. Молодёжь восторженно шумит, и тщетно пытается её остановить басистый штаб-лекарь Земан.
– Решительно протестую. Никаких десантов. Самые благородные раны – на воде, – объявляет он.
– Любопытно, доктор, почему же они благороднее? – смеётся Барановский.
– Очень просто. Пыли нет на кораблях, а от земли, попавшей в раны, 4ъшает заражение, столбняк. Так что, господа, за раны, полученные на берегу, не отвечаю.
Общий смех раздаётся в ответ на это категорическое заявление. Капитаны хохочут, когда в каюту входят адмиралы. Все встают, а Нахимов спрашивает:
– В чём причина вашего веселья, позвольте принять участие?
– Господин Земан протестует против войны на суше во имя чистоты ран, Павел Степанович, – объясняет Истомин.
– Протестую, – энергично подтверждает штаб-лекарь и обтирает красное лицо. Павел Степанович улыбается.
– Успокойтесь, господин Земан. Мы все на воде себя лучше чувствуем и кораблей не покинем.
– Прошу садиться, – добавляет командующий и обводит командиров ясным взглядом серых, чуть выцветших глаз. Садясь, он отбрасывает прядь волос со лба и отирает его тылом ладони.
– Я, господа, ждал прихода контр-адмирала Новосильского с кораблями, чтобы дело решить скоро. Нам лавры на манер – чем больше потерь, тем больше славы – не нужны-с. Постараемся разбить врага так, чтобы, свою силу не ослабить. На рейд входить быстро и атаковать неприятеля прежде, чем он способен будет рассудить, как ему управляться. Вот-с какова тактика. Приказ я написал, и писаря со всех судов вызваны для переписки. Какая главная предупредительная мера? Шпринг – все знают – в рейдовом сражении вернейшее средство поставить корабль бортом к желаемому направлению. Прошу иметь шпринг на оба якоря. Господин Некрасов, верно, уже толковал, что при нападении на неприятеля самым благоприятным ветром будет норд. При таком ветре вытравите цепь саженей на шестьдесят и имейте столько же шпрингу, предварительно заложенного на битенги. Ежели же придётся идти на фордевинд при осте или ост-норд-осте, избегайте бросать якорь с кормы и тоже становитесь на шпринг до тридцати саженей. Тут у вас, ежели вытравленная цепь дёрнет, непременно корма придёт на ветер. Пусть за направлением шпринга следит офицер с грот-марса или салинга.
Он не привык говорить так много, теряет нить мысли и трёт пальцами дергающееся веко.
– Конечно, командирам всё это известно. Не новички на флоте. И ежели я так подробно об этом предмете толкую, то затем, чтобы всем офицерам и матросам была внушена важность этой меры. Малейшее невнимание или промедление – шпринги будут недействительны и бортовой огонь неверен.
Об артиллерии. Мы ею сражение решим. Я ваши корабли знаю. Стреляем мы хорошо, да иногда "бах-бах" впопыхах. От всех начальников плутонгов и наводчиков требуйте хладнокровной рассудительности. После первых прицельных выстрелов прошу отмечать положение пушечного клина мелом на подушке. В дыму неприятеля не видно, а огонь надо вести батально, без перерыву. – Адмирал откидывается в кресле и маленькими глотками пьёт воду.
Есть вопросы? У вас, Фёдор Михайлович?
Второй флагман, контр-адмирал Новосильский, одобряет речь Нахимова кивком головы:
– Ясно. Ни возражений, ни дополнений не имею. Но следовало бы, Павел Степанович, усилить вашу колонну. Против вас лишняя батарея и судов более. Может быть, "Чесму" переменить местами с "Тремя святителями"? – предлагает Новосильский.
– Ну зачем же? Разница не велика-с. Ещё, господа, какие замечания? Нет? Тогда прошу возвратиться на корабли и приготовиться к делу, как ждёт от нас Россия.
Он поднимается, тепло жмёт руки капитанов.
– Прошу сегодня же обязать младших офицеров рассказать матросам цель и задачу в сражении. Одушевление в бою без понимания невозможно-с.
– Что касается господ офицеров, не бывших в боях, напомните им, что флаг на крюйс-брам-стеньге "Парижа" принадлежит Фёдору Михайловичу, который мичманом на бриге "Меркурий" готов был спуститься с пистолетом в крюйт-камеру и взорваться с кораблём вместе, ежели к тому привела бы крайность…
Тёмная серая ночь плотно охватывает корабли. Кутров зябко поводит плечами, громко зевает и чертыхается, спускаясь в шлюпку. Мичман Нарбут прыгает за командиром в корму.
– Как прошло совещание, Николай Андреевич?
– А неизвестно зачем и вызывать было. Штабные – лекции читали. Вице-адмирал Нахимов велел вас в иереи поставить.
– Меня?
– Всех обер-офицеров. – Он понижает голос. – С матросами о сражении беседовать! Ерундистика.
Шлюпка уходит из освещённой полосы моря в зыбкую тьму. Гребцы ровными взмахами весел гонят шлюпку вразрез волны. Они молчат. У капитана Кутрова матрос не смеет задавать вопросы офицеру.
Вдоль побережья из Синопа в Константинополь мчатся курьеры. Осман-паша сообщает Порте, что блокирован русскими кораблями. Он просит помощи англо-французского флота. Лорд Редклиф немедленно заявляет султанскому правительству: одного присутствия союзных эскадр в проливах достаточно для безопасности турецкого флага. Русские не посмеют напасть на суда турок из страха перед наказанием их англо-французами. И затем, ведь Осман-паша пишет, что на море бурно! Союзники не могут рисковать своими кораблями. Союзные адмиралы убеждены, что и русские не удержатся в море. Блокада в штормовом ноябре – миф. В такие погоды даже Джервис и Нельсон уходили от берегов Франции и отстаивались в портах Англии.
Ожидая нападения, Осман-паша свозит солдат и пушки десантного отряда на берег, лихорадочно укрепляет синопские батареи. Страшный урок Наварина стоит перед глазами турецкого флагмана. Контр-адмирал Гуссейн уговаривает Осман-пашу выйти и прорваться в Константинополь. Но Осман-паша хорошо знает, что в открытом море русские моряки будут несравненно сильнее, что они превосходно маневрируют. И если Мушавер-пашу, опытного английского моряка, командовавшего тремя пароходами, поколотил один русский фрегат, то что ожидает эскадру при встрече с линейными кораблями Черноморского флота без поддержки берега? Флагман ищет поддержки своему решению у Слейда, но англичанин воздерживается от советов и торопит механиков с ремонтом машины "Таифа"…
Проводив Новосильского к трапу, Павел Степанович разбирает почту. В свете покачивающейся лампы его глаза устало скользят по газетным столбцам. Ничего хорошего нет в сообщениях с Запада, ничто не говорит о том, что в Петербурге понимают, какая буря будет трепать российский корабль. Когда адмирал писал Меншикову и Корнилову о присылке кораблей для уничтожения турецкой эскадры в Синопе, где-то в глубине души таилась надежда, что его отзовут и не сделают несвоевременного вызова коали