Станюкович трясёт старой головой, обводит собравшихся взглядом красных, слезящихся глаз и останавливает его на Корнилове.
– Как решаете, Владимир Алексеевич? Корнилов застёгивает сюртук, кладёт бумаги в портфель и протягивает капитан-лейтенанту Жандру.
– Меня, господа, вы не убедили, – с трудом произносит он, – я ещё буду говорить с князем. Готовьтесь к выходу. Будет дан сигнал, кому что делать. К потоплению же приступать, если на Морской библиотеке взовьётся национальный флаг. Всего хорошего, господа. – И он торопливо пробегает к выходу.
Меншиков на Графской пристани следит за переправой войск с Северной стороны. "Бессарабия", "Крым", "Херсон", "Громоносец" и другие пароходы густо забиты людьми, лошадьми, повозками и пушками. Войска следуют через город от Николаевской батареи на Куликово поле, к узлу дорог на Балаклаву и Георгиевский монастырь.
Увидев Корнилова, князь сумрачно кивает головой на выход в море.
– Не вижу, чтобы приступили к делу.
– Я не могу выполнить этого распоряжения, ваша светлость. Повторяю, вы должны разрешить нам пойти против неприятеля.
Князь брезгливо морщится.
– Сражаться?! Для чего? Извольте не беспокоить меня химерами или же отправляйтесь к месту службы в Николаев, ваше превосходительство. Я распоряжаюсь здесь и отвечаю перед государем.
– Ваша светлость!
– В Николаев, ваше превосходительство. В Николаев! – И он садится на лошадь.
Но Корнилов, задыхаясь, кладёт руку на гриву коня:
– Мне оставить Севастополь! Невозможно, я здесь умру.
Старик брезгливо оттопыривает губу и, ничего не отвечая, трогает коня шпорой. Такие чувства ему непонятны и чужды. Много лет он живёт холодным скептиком, равнодушным к судьбам страны барином.
В 6 часов над городским холмом поднимается флаг. Ветер раздувает его, и на кораблях различают три полосы – белую, синюю, красную. Корнилов подчинился распоряжению Меншикова.
Пароходы англо-французов в это время обсервируют рейд. Они удаляются донести союзным адмиралам, что пять линейных кораблей, по-видимому, приготовились выйти в море. Они не знают, что, когда их дьшки утонут на горизонте, на кораблях спустят брам-стеньги и уберут паруса, а с заходом солнца в трюмах застучат топоры и пилы вгрызутся в обшивочные доски, прорезая отверстия для впуска воды. Меншиков торопит и поэтому обрекает суда на смерть с артиллерией, припасами и шкиперскими материалами.
И вот вода хлещет бурными струями, вот уже во всех закоулках старой "Силистрии" заметались крысы, сотнями шмыгают по трапам, собираются на бушприте.
Рында бьёт сигнал: отваливать шлюпкам. Люди всё же не сразу сдались. Много пушек и имущества свезли на берег. И теперь возле остатков имущества матросы толпятся, как потерпевшие кораблекрушение.
А покинутый корабль вздыхает, всхлипывает, гонит от себя волну; его мачты, как руки отчаявшегося пловца, с шумом рассекают воду.
Гичка Павла Степановича проходит к "Трём святителям", и он не в силах оглянуться на оседающую "Силистрию".
Строил, строил, а теперь разрушает… А удары топоров и скрежет пил продолжаются, и снова тревожно звонят судовые рынды. Уходят в воду "Сизополь" и "Варна", "Уриил" и "Флора". И тогда наступает рассвет. На город кладёт красные блики невидимое солнце, а зелёные волны катятся через жалкие обломки рангоута потопленных кораблей.
– Прошу вас, Павел Степанович! Отправляйтесь, ваше превосходительство! Я обойду корабль и велю открывать пробоины, – мрачно говорит командир корабля Кутров.
С запада, за высоким корпусом "Трёх святителей", ещё держатся глубокие ночные тени. Вёсла шлюпок здесь с особенным шумом разбивают воду. Здесь ещё заметно светит бледная луна, и её срезанный лик дробится на морской ряби, ныряет между затонувших рей в грустную подводную могилу. Какой-то барказ едва не ударил маленькую рыбачью лодку. Рулевой безудержно ругает яличника:
– Поломать тебя, стервец. Чего глядеть пришёл? У людей сердце кровью обливается, а тебе тиатр!
– Дурень, – спокойно отвечает стариковский голос с воды. – Дурень, может, я со своим кораблём прощался.
– Эй, Сатин! – окликает Павел Степанович. Яличник быстро ворочает против волны, и вёсла скрипят в уключинах.
– Ваше превосходительство. Чуяло сердце, застану вас здесь. Что ж, Павел Степанович, порешилась наша держава? То мы к французам ходили, а теперь они к нам?
– Город будем защищать, Сатин. Город не сдадим.
Сатин ухватывается за борт двойки, и на лицо Павла Степановича поднимается суровый взгляд старого боцмана.
– Прикажите, Павел Степанович, меня хоть на какую морскую батарею взять.
– У тебя ведь жена. Тебе все шестьдесят лет.
– Что жена! Жена ребятам на батарее постирает, коли надо. Мы с ней уже переговорили.
– Эй, на шлюпке, отходи подале. Водоворотом бы не захватило.
Павел Степанович снимает фуражку, а Сатин мелко, часто крестится.
Но корабль "Три святителя" решительно не хочет на дно. Два часа корабль слабо наполняется водой и медленно кренится на правый борт. Приходится вызвать пароход "Громоносец" и рвать снарядами подводную часть левого борта. Тогда корабль, стремительно расталкивая вокруг себя воду, исчезает в волнах. И течение уносит к флоту союзников всплывшие обломки.
Глава шестаяСтоять насмерть, как Корнилов
В анекдоте капитана Зорина о козле, разорявшем куртину Малахова кургана, конечно, было карикатурное преувеличение. Но оно весьма образно выражало бездействие и преступное равнодушие строителей инженерной обороны; они два года успокаивали Петербург, что работы по вооружению Севастополя с суши ведутся, а когда союзники стали приближаться, оказалось – нет ни лопат, ни кирок, ни ломов. Из этого затруднения севастопольцы не выходили долго, покуда всяким сапёрным инструментом их не снабдили по своей инициативе новороссийский губернатор Анненков и николаевский флотский генерал-интендант, контр-адмирал Метлин.
Было ещё одно природное затруднение, над которым до критического положения в сентябре не особенно задумывались, – скальный грунт; он почти не поддавался ручным усилиям. Пришлось привозить для оборонительных сооружений землю и камни издалека и пустить в дело сотни тысяч мешков, истребив для этого все запасы флотского снабжения.
Владимир Алексеевич совсем не давал воли своим расстроенным нервам, ежедневно преодолевал любые препятствия и непрерывно наращивал укрепления. Кроме тысячи матросов, работавших ранее, он взял из экипажей ещё несколько сотен, поощрил к инженерной работе талантливую флотскую молодёжь, как Перелешина, Будищева и других. И главная крепостная ограда стала вырисовываться, хотя на местах проектируемых бастионов были полевые батареи, а вместо прочных стенок временные каменные завалы.
Корнилов сознавал несовершенство осуществляемых сооружений; даже доведённые до конца, они окажутся ниже окружающих высот, но и это обстоятельство не подавляло его энергии.
– У нас кроме каменных стен и завалов из мешков с землёю ещё стена сердец. Не так ли, Павел Степанович? – спрашивал он и заражал своей страстностью.
"Да, оно несомненно… хорошо, – про себя думал Павел Степанович, – что есть дело, есть заботы…"
И верно, в хлопотах об организации и снабжении десантных батальонов, свозе орудий, расписании остающихся на кораблях команд к пушкам – некогда было грустить о затопленных судах и бездействии флота.
А всё же удивлялся Павел Степанович. Удивлялся, находчивости и уверенности Владимира Алексеевича в разрешении всех вопросов сухопутной обороны. Не поколебался взять на себя ответственность за оборону укреплений Северной стороны. Положим, Корнилову там помогали Тотлебен[88] и Ползиков – по всем отзывам, способные инженеры. Но как моряку начальствовать на суше? Он, Нахимов, этого, не умел.
Когда Меншиков, торопясь выехать к войскам, совершающим отступательный марш на Бахчисарай, предписывает Нахимову принять руководство морскими командами и защитой Южной стороны Севастополя, Павел Степанович решительно объявляет князю:
– У вашей светлости достаточно генералов. Я поставил себе правилом никогда не браться за дело, не изведав наперёд своих сил.
Меншиков убеждён, что натиск англо-французов на Северную сторону отдаст Севастополь в руки неприятеля в самые ближайшие дни. Назначая Корнилова и Нахимова начальниками обороны города, он хочет переложить на них ответственность за сдачу города. Поэтому он небрежно цедит:
– Я не принимаю вашего отказа, господин Нахимов.
– Ваша светлость, – настойчиво повторяет Павел Степанович. – Я не могу быть хорошим сухопутным генералом. Я готов подчиниться любому младшему начальнику, с радостью буду содействовать ему и не задумаюсь умереть для блага России.
– Кто вам говорит о смерти, любезнейший Павел Степанович, презрительно перебивает князь. – Затвердили вы одно с Корниловым…
Шпоры князя звенят за дверью и на лестнице, потом цокают копыта лошадей на булыжниках двора, и шум штабной кавалькады затихает в дальней улице.
– Уехал и не отменил приказания, – бормочет Нахимов. – Работай с генералом Моллером. Ну-с, моллеровскую породу на флоте я знаю. Сухопутный отпрыск не лучше. Наверно, сейчас занимает казённых лошадей под свою обстановку и помогает укладываться семейству.
– С чего начать? – громко спрашивает он себя. – Ежели бы я принял новую эскадру, то осмотрел бы суда и экипажи. Значит, надо объехать укрепления.
Неутешительная картина. Вместо земляных построек завалы из мягкого степного камня, сложенные на глине, а то и вовсе насухо. Свезённые с корветов и бригов пушки, каронады и единороги не поставлены на станки. Ни одного орудия больше тридцатифунтового калибра. Ни одной бомбической пушки. И хотя по всей окружности семивёрстной оборонительной линии можно быстро привести в боевую готовность полтораста орудий, но многие опасные пункты на лежащей впереди местности совсем не простреливаются, и нет ни одного пункта, на котором можно сосредоточить огонь больше четырёх орудий.