Если неприятель высадится в одной из бухт Херсонесского полуострова, он нападёт в первую очередь с западной и юго-западной сторон. Павел Степанович поэтому торопится укрепить 7-й, 6-й и 5-й бастионы. На правом фланге 6-го бастиона моряки ставят четыре единорога для обстреливания местности между этим бастионом и Карантинной бухтой. На фланге 5-го бастиона размещают восемь двенадцатифунтовых каронад. Матросы, тащат со складов адмиралтейства поворотные станки и пробивают новые амбразуры. Деятельно снующие через город люди привлекают внимание жителей. Сначала ввязываются помогать матросам ребятишки. Они с песнями тащат в мешках и ручных тележках землю на Бульварную высоту. Они заражают своим восторгом родителей. И уже со второго дня унылые, заброшенные укрепления оживают и их венчают горы свежей земли. За два дня фасы 6-го бастиона кипучим круглосуточным трудом обывателей Артиллерийской слободки подняты до семи футов в вышину, достигают шести футов толщины. Соревнуясь со слободкой, жители города также носят в корзинах и платках землю на 4-й бастион.
В ночь на 12-е Павел Степанович просыпается на "Константине" и прислушивается к канонаде с приморья на Северной стороне. Противнику часто отвечают батарея Карташевского и башня Волохова. Но англо-французская армия не спускается с Бельбекских высот и не атакует Северного укрепления. Счастье Меншикова, что он имеет дело с таким же нерешительным врагом.
Вдруг сердце Нахимова сжимается. А если неприятель воспользуется уходом русской армии к Бахчисараю и перевалит через Мекензиевы горы к городу с Южной стороны. Что тогда? Не напрасно ли потеряно время для укрепления города с запада, не напрасно ли оставлены без внимания подступы к Корабельной стороне.
Он требует шлюпку и быстро спускается в неё.
– Отваливай!
Поперёк Южной бухты мигают огни на понтонном мосту, устроенном по распоряжению Нахимова. Бриги и шхуны, укреплённые на мёртвых якорях, слабо раскачиваются, и под ними тихо плещет вода. Впереди чернеют высокие здания флотских казарм. Адмирал идёт так быстро, что лейтенанты Костырев и Колтовской, ещё не одолев сна, едва поспевают за ним и спотыкаются на дощатых настилах между судами. Они проходят мимо морского госпиталя, мимо батареи шхуны "Дротик" и батареи фрегата "Кагул", поднимаются на бастион.
"Непременно надо ещё одну батарею, чтобы держать под обстрелом Лабораторную балку", – отмечает в своей памяти адмирал.
На 3-м бастионе появление Павла Степановича в ночной час вызывает переполох. Костырев, забежавший в каземат к начальнику бастиона Ергомышеву, слышит ворчание адмирала:
– Вот-с я велю фуражку твою гвоздём прибить к голове, чтобы не кланялся, как иконе. Командир здесь, говоришь? В каюте? Как это в каюте?
В голосе адмирала появляются довольные нотки.
– По морскому приспособили? Молодцы, молодцы. Ну, покажи, где ваш трап. И склянки отбиваете? – Он счастливо смеётся.
Очень хорошо, что Ергомышев перенёс на бастион судовые порядки. В тревожные ночи матросы будут чувствовать себя на авральной работе. Караулы и наряды напомнят им о бессонных вахтах. Брустверы заменят в их воображении корабельные борты, а тёмные землянки и блиндажи – тесные кубрики. Надо издать приказ, что флот находится в кампании, чтобы люди получали усиленную морскую провизию и лишнюю чарку водки. Да, всё ещё пойдёт хорошо, если неприятель даст время изготовиться к обороне…
– Ну-с, Шевченко, много вас здесь с "Марии"? Все синопские?
– Новые быдто не поступали.
– Тут у вас хорошо, как в мидель-деке. Неприятель подойдёт – бейте прицельным огнём, точно по гребным судам. Знаешь? Знаешь, конечно. Вы все у меня герои… Не сдадите бастиона?
– Как можно, Павел Степанович, насмерть стали.
Адмирал с адъютантами дожидаются рассвета за самоваром в артиллерийской казарме. Павел Степанович, выпив стакан чаю, продолжает обход линии укреплений. С Бомборской высоты спускается по крутым тропинкам к подножию Малахова кургана и уже при высоко поднявшемся солнце осматривает местность с боевой башни.
– Колтовской, пиши, – диктует адмирал, – правее Северной дороги устроить завал и расположить батарею для обстреливания правой отлогости доковой балки.
– А ты, Костырев, отправляйся на Корабельную слободку пристыдить обывателей. Что ж природные моряки не помогают укреплять Малахов курган? Нужно возвысить гласис до десяти футов и пристроить левый фас для обстреливания Киленбалочных высот. Десять пушек выберешь в адмиралтействе и доставишь сюда к полудню. А ко мне вызовешь капитана 1-го ранга Юрковского.
Он задумывается, оглядывая Сапун-гору. К чему князь бросил такую превосходную позицию и удрал к Бахчисараю?!
Ветер катит под ноги жёлтые сухие листья, но море, по-летнему Голубое, зовёт в плавание. Павел Степанович не хочет видеть его, но оно протягивается узкой полосой к Инкерману, оно здесь, за скатом горы, бьётся в устье Киленбалки, оно прозрачной синевой простёрлось за пологими холмами Северной стороны. Оно всюду, и он вздыхает:
– Неужто не придётся больше плавать?..
Подозрение, возникшее у Нахимова 12 сентября, 14-го становится ужасной правдой. В этот день французские авангарды переходят Чёрную речку и спускаются с Федюхинских высот к окрестностям Севастополя. Назавтра перед городом можно ожидать шестьдесят тысяч человек. А что в распоряжении начальника обороны? Шесть резервных батальонов 13-й пехотной дивизии и 44-й флотский экипаж, всего пять тысяч солдат и матросов.
"Придёт ли Корнилов с Северной стороны? Решится ли оставить порученную ему позицию? Успеет ли он оказать помощь нашему слабому гарнизону?" размышляет Нахимов в кабинете начальника гарнизона.
Генерал Моллер робко обегает строгого адмирала и пытается угадать его мысли: "по правилам войны, нужно объявлять эвакуацию, уходить на Северную сторону…"
Толстые губы генерала шлёпают под густыми усами, но он не смеет высказаться. Он обтирает жирную шею и мямлит о необходимости срочно снестись с главнокомандующим.
– Ежели французы прошли-с на Бахчисарайскую дорогу, то князь от нас отрезан, – сурово напоминает Нахимов и сосредоточенно ведёт карандашом по плану Севастополя. Он ставит жирный крест у здания театра. Это точка, от которой почти одинаково близко ко всем бастионам. Здесь сосредоточился резерв… Эту точку для сборов по тревоге выбирали они с Корниловым ещё в январе.
– Костырев, – подзывает Нахимов адъютанта. – Передайте сигналы на корабли, чтобы мичманы явились за приказом…
– О чём приказ, Павел Степанович? Что вы решили? – беспокоится Моллер.
– Какой приказ? – тоже справляется лейтенант.
– Садитесь, продиктую.
Нахимов, не отвечая генералу, подходит к окну и прислоняется пылающим лбом к холодному стеклу. Твёрдо и раздельно говорит:
– Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизона; – я в необходимости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры, а оставшиеся на них команды с абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться, как герой…
– Как герой, – повторяет Костырев.
Павел Степанович продолжает стоять, упираясь лбом в стекло. Оно затуманилось, стало влажным, и корабли посерели, стройные могучие крепости, для которых Севастопольский рейд превратился в ловушку. А может быть, сжечь? Навесить на борта смоляные кранцы и устроить иллюминацию, чтобы чертям стало страшно. Нет, огонь может перекатиться на город. Пусть спокойно идут на дно.
– Добавьте ещё: нас соберётся до трёх тысяч. Сборный пункт на Театральной площади.
Моллер растерянно обмахивается платком. С кучкой матросов сумасшедший моряк хочет отразить неприятеля, расколотившего главные силы армии. И он должен участвовать в таком скандально-дерзком предприятии.
– Ах, ваше превосходительство, вы приняли геройское решение. Я буду свидетельствовать его величеству! – восклицает Моллер, и лёгкие слёзы катятся по жирным щекам. – Мы отдадим свои жизни за веру, царя и отечество.
К счастью, крайнее решение Павла Степановича можно не выполнять. Англо-французы делают чересчур осторожные рекогносцировки и не догадываются, что город легко взять открытой атакой. Они медленно устраиваются между Черной речкой и Балаклавой. А Корнилов и Тотлебен, обнаружив исчезновение перед собой неприятеля, переходят на Южную сторону с десятью флотскими экипажами и несколькими армейскими батальонами.
Всего несколько дней Павел Степанович не видал Владимира Алексеевича, но кажется, что прошло много лет. Совсем другой Корнилов, постаревший, с горькой складкой у сжатого рта, с каким-то новым знанием жизни в глазах.
"Прозрел", – думает Павел Степанович.
А Корнилов, как только они остаются вдвоём, порывисто сжимает руки старшего друга.
– Вам одному могу поверить то, что для сына пишу… Стыжусь всей жизни своей…
– Зачем же, Владимир Алексеевич!
– Да, да, стыжусь легкомыслия своего, барской веры в ум нашей аристократии; в того же Меншикова разве не был влюблён?! Ещё после Альмы жалел негодяя. Он – подлец, он – изменник. Где он с армией? О войсках Меншикова сейчас ни слуху ни духу. Что ожидать в этих условиях, кроме позора? С мизерным войском, разбросанным по огромной территории, при укреплениях, кой-как созданных в две недели, что сделаем? Князь должен дать отчёт России в гибели города…
– Но мы не отдадим его. Вы не отдадите, – с силой внушает Нахимов.
Корнилов поднимает голову, но сразу потухает огонь в его глазах.
– Ах, хотелось бы верить, что восторгом спасёмся. Я знаю – войско кипит отвагою. Но всё это может только увеличить резню. Если бы я догадался, что князь способен на изменнический поступок, конечно, никогда не согласился бы затоплять корабли; лучше бы вышел дать сражение двойному числу врагов.
В свою очередь Павел Степанович сжимает и трясёт нервные руки Корнилова, решительно подводит его к дивану.
– Вы устали, голубчик. И сами не знаете, что в вас сила наша, что с вашим руководством мы вдвое увеличим наше сопротивление. Отбросьте бесплодные рассу