Павел Степанович выслушивает сбивчивый рассказ лейтенанта Жандра о том, как адмирал очнулся, как радостно улыбнулся, услышав, что английские орудия сбиты, как умер со словами: "Защищайте Севастополь".
Руки адмирала, которыми он хотел защититься от страшной вести, бессильно сплетаются на сутулой, спине.
– Сейчас перевозят тело на квартиру, – тихо говорит Жандр.
– Я приеду-с, приеду-с, – отрывисто отвечает Нахимов. Он проводит рукой по лбу. В запёкшейся ранке с колотьём пульсирует кровь. Трудно дышать.
– Необыкновенно жарко-с, – говорит он окружающим. – Что, не видать Ширинского-Шихматова?
– Нет, ваше превосходительство.
– Продвиньте сколько возможно два батальона литовцев к берегу, и пусть атакуют батарею, ежели она окажется занятой противником. Я проеду по линии и возвращусь на квартиру нашего незабвенного героя…
После дневного страшного грохота тоскливо наваливается сумеречная тишина. В душном воздухе стоит щекочущий, сладкий запах пороха. Павел Степанович становится в ногах убитого и долго смотрит на неподвижное лицо покойного. Свечи ровно освещают потемневшие щёки, заострённый нос и сжатый энергичный рот.
"Защищайте Севастополь", сказал он, лучший из тех, кого пощадило время, – думает Нахимов… – Теперь остались Новосильский, Истомин, но за ними, за мной стучится смерть. Кто останется в живых? Керн, Бутаков, Зорин? Может быть, они будут счастливее в службе России".
Входит Меншиков, сгибает старую голову над убитым, звонко целует лоб и прикладывает к глазам надушенный платок. Он что-то шепчет, жуёт отвисшую, дряблую губу, потом берёт Павла Степановича под руку и ведёт в кабинет Корнилова. Садясь на оттоманку и растерянно озираясь, дребезжит:
– Боже мой, боже мой, бомбардирование и эта смерть потрясли меня! Государь и я обязаны вам успехом дня, вашей распорядительности после смерти Владимира Алексеевича. Вам, Павел Степанович, придётся теперь возглавить оборону.
– Прошу, ваша светлость, не настаивайте на том, что я не могу принять. Для командования на суше я не гож. Оставьте мне ту деятельность, за которую я взялся, – твёрдо отвечает адмирал.
– Упрямитесь? – зло шепчет князь.
Он ждал объятия, сердечности, он хотел в сентиментальном порыве на миг убежать от своей уверенности в гибели Севастополя. Он был сейчас просто уставшим стариком, а теперь снова надменный, неприступный главнокомандующий.
– Дело столь серьёзно, что я буду вынужден считаться с вашим отказом. Но все будут полагать, что государь и его советники не хотели этого назначения.
– Матросы и солдаты не перестанут уважать и любить меня. Этого достаточно-с, чтобы я приносил пользу обороне.
– Итак, я назначаю адмирала Станюковича!
Сутулясь, Нахимов ходит по комнате. Сабли и пистолеты, наваринская гравюра, портрет Лазарева, ланд-карты Чёрного моря – всё на своих местах. Только нет хозяина и чужие люди наполняют квартиру. А Елизавета Васильевна и дети в Николаеве, и старший сын Владимира Алексеевича на фрегате "Диана" в Тихом океане, и все они не знают, что лишились мужа и отца, лишились гордости семьи.
– Он уедет в Николаев, – опять выводит из горестных размышлений раздражающий голос.
– Вы о чём, ваша светлость?
– Я говорю, что Станюкович уедет в Николаев. Вы примете дела порта и военного губернатора, оставаясь начальником эскадры и помощником начальника гарнизона.
"Ах, не всё ли равно, как будут называться должности… Надо стоять насмерть, как стоял незабвенный Владимир Алексеевич… Сегодня выстояли…"
– Хорошо, хорошо, ваша светлость…
Шестьдесят тысяч бомб и ядер, брошенных на Севастополь с кораблей и сухопутных батарей, не принесли союзникам желанной победы. В сумерки одна за другой замолкли уцелевшие батареи, а повреждённые корабли скрылись за горизонтом. А защитники Севастополя без передышки принялись чинить брустверы, плетёными турами, брёвнами и мешками с землёю наращивать валы бастионов, подготовлять площадки для новых орудий, закапывать цистерны для пороховых погребов.
Гул стоит на бастионах, переставших реветь медными глотками мортир. Лишь изредка в тёмной ночи гремят одиночные выстрелы выдвинутых секретов и вспыхивают ракеты, рассыпаясь звёздами.
Вновь молчаливо едут с Малахова в город Нахимов и Истомин. Лошади спотыкаются на размытом глинистом спуске, осторожно вступают на шаткий настил. Под досками моста чёрная глубокая вода и палубы тендеров; настил качается и ходит вместе с судами под ударами волн. И снова подъём к тёмной улице, в проулки на городскую гору.
Кажется, в эту ночь всему Севастополю светят только окна корниловской квартиры и все пути молчаливых прохожих ведут сюда. Он лежит в парадном мундире, спокойный, помолодевший, будто смерть сняла все заботы последнего года и страшного сентября. Может быть, просветлённое выражение обретено счастьем предсмертные минуты, когда Истомин сообщил, что малаховскими батареями сбиты орудия англичан и взорван их пороховой склад. Владимир Алексеевич крикнул "ура", сделал попытку подняться, и жизнь ушла из страдавшего тела.
Владимир Иванович вспоминает благословение друга и его последний поцелуй. Тогда слёзы подступают к глазам, и сквозь сетку влаги Истомин видит Павла Степановича, припавшего губами ко лбу Корнилова. Вздрагивают плечи в эполетах, и ниже, ниже склоняется голова…
Хоронили Корнилова к концу следующего дня под грохот возобновившейся бомбардировки. Но теперь огонь врага не беспокоил руководителей обороны Севастополя. Стреляли только уцелевшие на суше батареи. Ни один корабль союзников не возвратился на вчерашние позиции.
Глава седьмаяВ осаде[89]
Прямо с похорон Нахимов, Тотлебен и Новосильский поехали вместе с Истоминым на Малахов курган. Прошли мимо выложенного из камней крести на месте ранения Корнилова.
– Мы теперь бастион наш, – Владимир Иванович обвёл рукой пространство впереди и ткнул в батарею перед завалом, где таскали брёвна матросы, – будем называть Корниловским.
Нахимов и Новосильский наклонили головы в знак одобрения. Тотлебен подчёркнуто громко приветствовал подходившего сапёрного полковника Ползикова. Он его не любил и несколько ревновал к делу инженерной обороны.
– Вы незнакомы, Павел Степанович? Мой начальник штаба. Покойный Владимир Алексеевич весьма одобрял проекты строительства укреплений дистанции, составленные полковником. – Истомин заговорил тоже громко, будто становясь в возможном споре с Тотлебеном на сторону Ползикова.
Павел Степанович протянул руку молодому полковнику и крепко сжал:
– Слыхал и рад узнать. А как член Георгиевской думы, поздравляю с Георгием за пятое и шестое октября. Лихо действовали.
В землянке общим вниманием овладел всё же Тотлебен. Он уверял – и нельзя было не согласиться с его резонами, – что после неудавшейся бомбардировки защитники Севастополя имеют время превратить его в цепь укреплений.
– Если князь и не освободит нас ударом в поле, генералы Канробер и Раглан всё равно должны отказаться штурмовать. Им впору думать лишь об увеличении средств для осады и инженерных работ. Они слишком далеко от нашей оборонительной линии. Разве что перед Четвёртым бастионом поближе.
– Обратим и на Четвёртый и на Корниловский бастионы первоочередное внимание, но надлежит договориться об общем характере укреплений, предложил Павел Степанович.
Тотлебен одобрительно кивнул своей крупной, коротко стриженной головой:
– Мы должны строить вот такие сомкнутые укрепления.
Он придвинул к себе чистый лист бумаги и стал быстро, чётко, с тем чертёжным щегольством, за которое его рано отметил глава военных инженеров генерал Шильдер, набрасывать существующие бастионы. Потом пунктиром наметил желаемые новые работы.
– Вынесем вперёд этакие волчьи ямы, засеки и рогатки. Устроим завалы для стрелков и обороним их в промежутках ложементами.
– Лучше соединить траншеями. Тогда потери в людях резко уменьшатся. Впрочем, на нашей дистанции к этой работе уже приступили, – сказал Ползиков. Кажется, он добивался спора с руководителем инженерной обороны.
Но Тотлебен в присутствии адмиралов не пожелал уточнять свою позицию. Вопрос, волновавший Ползикова, полковнику Тотлебену казался третьестепенным и, во всяком случае, не имеющим отношения к инженерным работам.
– Увидим, что будет по средствам, – уклонился он. – Разумеется, нужны контр-апроши с назначением мешать работам осаждающих.
Он пристукнул карандашом и отодвинул листок:
– Но всего важнее нам увеличить защиту самих бастионов, заменить мелкие и средние орудия пушками крупного калибра. Владимир Алексеевич обещался не менее ста орудий передать на бастионы.
– Лишь бы до зимы князь отвлёк часть сил неприятеля. Матросам и солдатам помогут все севастопольцы, – вглядываясь в наброски Тотлебена, размышлял Павел Степанович вслух. – Что до Четвёртого бастиона, то мортиры мы можем немедля втащить на высоту. Они уже подвезены к Театральной площади.
– Превосходно. Одновременно позаботимся о подъёме насыпи. Беда Четвёртого бастиона в том, что он ниже высот, окружающих его с трёх сторон, а они заняты французами, – заметил Новосильский.
Павел Степанович вытащил из кармана тужурки записную книжку.
– Диктуйте, что вам надобно из флотских и общих средств. По порту я распоряжусь, а в остальном заставлю нашего Морица расщедриться.
– Хм, Моллера, верно, надо тормошить. Он вчерашний день только молебствия служил, – бормочет лютеранин Тотлебен. – Православные из моих соплеменников ревностно исполняют обряды вашей церкви…
Выразив желание, чтобы Меншиков отвлёк англо-французов от Севастополя, Павел Степанович вовсе не надеялся, что оно осуществится. Но уже со следующей недели начался ряд событий, действительно давших частичную передышку гарнизону неустроенной крепости. Первым из таких событий явился бой у Балаклавы, на высотах Кадыкьоя.