И снова Павел Степанович стоит перед телом товарища. Он вспоминает командира "Парижа" под Синопом, мичмана "Наварина", гардемарина на "Азове". И чем дальше уходит его память в прошлое, чем ярче встаёт образ молодого Истомина, тем больше растёт в нём протест против всех уловок судьбы, заставляющей его пережить столько смертей…
Упокоить свой прах рядом с гробом Лазарева, учителя и вдохновителя черноморцев, – такая мысль возникла у Павла Степановича много времени назад, ещё на похоронах Лазарева. Высказав тогда её Корнилову, он был далёк от представления, что потребовал признания своих особых заслуг – продолжателя славного лазаревского дела. Он тогда не рассуждал, а просто чувствовал, что в черноморской семье (для него действительно заменившей обычную семью) не стало главы её, хоть строгого, но умного и талантливого руководителя. И, помыслив о смерти, захотел быть с Лазаревым, как сын возле отца.
Но Корнилов не состоял в романтических, стареющих на морской службе холостяках. Он подхватил предложение Нахимова, потому что так склеп Лазарева становился Черноморским пантеоном и место в нём означало признание крупнейших заслуг в истории флота. И Корнилов, конечно, был прав. Только печально было, что в глазах всех севастопольцев это превращение склепа – под недостроенным собором на вершине городского холма – в Пантеон боевой черноморской славы утверждалось похоронами самого Корнилова.
Павел Степанович не составлял исключения в этом запоздалом осознании севастопольцами нового, значения могилы адмиралов. Но именно поэтому он перестал смотреть на приготовленное для его праха место как на личную собственность. Места в соборе должны, очевидно, принадлежать достойнейшим черноморцам. Новые поколения офицеров и матросов будут там преклонять колена и вдохновляться примером героев… Но тогда… тогда рядом с Корниловым должен быть Истомин непременно!
Иначе не воздать должного младшему из "азовцев", славному участнику Наваринского и Синопского сражений, неустанному вождю Малахова кургана.
Как иначе подчеркнуть всем морякам, что в Истомине, создавшем на Малаховом кургане поистине корабельные порядки, утерян выдающийся флагман?
И Павел Степанович в конце концов машет рукой на своё взлелеянное желание. Нехорошо живому являться собственником того, что принадлежит мертвецу. Надо уступить своё место Истомину…
И вот третьи похороны в склепе…
С высоты городского холма видна опоясанная белыми дымками пушечных выстрелов дуга обороны от Карантинной до Киленбалочной бухты. Глухой перекатный гул канонады заглушает молитвы. Шеренги почётного караула стынут в серых шинелях под серым мартовским небом.
К Павлу Степановичу подошёл новый главнокомандующий. Он был очень рад познакомиться с адмиралом, ставшим великим, как герои Плутарха. Князь Горчаков объявил, что он скорбит, – его приезд совпал с гибелью одного из славных представителей русской Трои[97]. Да, Севастополь – Троя. Но она не погибнет. Отеческое попечение молодого императора и весна должны много помочь. Подкрепления уже идут. Скоро в наступление, скоро наступит блистательный поворот в кампании, которого, конечно, жаждет и доблестный адмирал.
Длинная, слащавая речь. Но, передохнув и перейдя на французский язык, главнокомандующий тут же заявляет, что с деньгами, провиантом и госпиталями чрезвычайно скверно, что он умоляет в письме к князю Варшавскому прислать пороха и снарядов (близко нет) и что нет причин ласкать себя надеждой на несомненный успех действий.
– Разумеется, скажу, не льстя: lа troupe est admiгаЫе аu рlus haut degre![98] (Французское восклицание означает, что Горчаков восхищается войском).
Вот разница между мной и моим предшественником: он находил войско плохим и направлял его куда угодно, точно можно штурмовать небо. Я считаю войско превосходным, но требую только возможного.
"По крайней мере, Меншиков был немногословен. А этот в одно время уверяет в блистательном повороте и отмечает возможный успех врага", проходит в мыслях Павла Степановича. Он перебивает Горчакова:
– Для защитников Севастополя невозможна лишь сдача города, ваше высокопревосходительство. Отложимте, князь, нашу беседу на более удобный час. Бомбардирование участилось, я должен уехать на Малахов курган, доверенный новому начальнику.
– Да, да, конечно. Я не держу вас, адмирал. Маis еntre nous[99] мне пишут из Петербурга, что его величество подписал рескрипт о производстве вас в полные адмиралы.
– Ни к чему-с. Адмиралы без флота, князь, России не нужны. Совершенно ни к чему-с.
Но рескрипт приходит.
Адъютанты Павла Степановича, молодые люди разных темпераментов и взглядов, и много переживший Шкот единодушны в сообщениях адмиралу о необыкновенном восторге всех черноморцев по случаю царского указа.
– И армейцы гордятся, что вы, Павел Степанович, получили высокий чин. Говорят, за ваши заслуги любой награды мало.
Павел Степанович косится на восхитительно молодого, оживлённого Ухтомского, которого про себя называет прудонистом.
– По мне бы, лучше наградили десятью тысячами пудов пороху не в зачёт запасам, да вместо рогожек снабдили бы овчинами и шинелями нижних чинов.
Павел Степанович весь следующий день с досадою выслушивает многочисленные поздравления. В душе складываются горькие слова, но он их не произносит. Видит, что его заявление о ненужности адмиралов утопленному флоту жестоко уязвит защитников Севастополя и удручающе подействует на них. Поэтому без возражений соглашается с предложением Платона Воеводского и Острено объявить приказ – ответ на радостные поздравления севастопольцев.
– Хорошо-с, напишите что-нибудь покороче, я подпишу. Покороче, прошу. Не терплю бесполезной писанины.
Адъютанты, скованные этим категорическим требованием, после долгих совещаний отвергли многие громкие начала и согласились на тексте, о котором можно сказать: поистине гора родила мышь.
Павел Степанович читал при свече после утомительного дня. Всё тело ныло от тряской верховой езды. Лихорадило от простуды и, в чём он ещё не признавался близким, мучила тошнота с лёгким головокружением.
– Вот хорошо, что немного написали, – сказал он и потянулся за гусиным пером. Склянка с чернилами была уже услужливо придвинута.
Однако он не подписал и, морщась, повторил текст приказа вслух: "По беспримерной милости монарха я высочайшим приказом 27 числа минувшего марта произведён в адмиралы. Благодарю господ адмиралов, капитанов, офицеров и экипажи за поздравление".
– А ведь не то, Платон, – сказал он со вздохом. Слишком очевидно было, что придётся самому стать автором приказа.
– Не то? – переспросил Воеводский.
Но Павел Степанович уже составил первую фразу и предварил ею адъютантский текст: "Геройская защита Севастополя, в которой семья моряков принимает славное участие, была поводом к производству моему…"
Это ещё не всё, не всё. Главное: ответить на чувства любви, объяснить их. Не царю, а им, боевым товарищам, он признателен за высокий чин…
Твёрдой рукой Павел Степанович нанизал внизу листка следующие строки: "Завидная участь иметь под своим начальством подчинённых, украшающих начальника своими доблестями, выпала на меня. Я надеюсь, что гг. адмиралы, офицеры, капитаны дозволят мне здесь выразить искренность моей признательности сознанием, что, геройски отстаивая драгоценный России Севастополь, они доставили мне милость незаслуженную.
Матросы! – размашисто выводит он с новой строки. – Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного нам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. Мы сдружились давно,- я горжусь вами с детства. Отстоим Севастополь и…"
И что же? Бодрости-то нет. Раз заговорил о прошлом, надо сказать и о будущем. Что же? Что державы заставят нас отказаться от флота на Черном море и, верно, на десятки лет. Недавно один лейтенант пришёл, со слезами просил перевести в Балтику. Там-де строят канонерские паровые лодки, сражаются в море. Парень не был трусом. Он стосковался по воде. В нём моряк превысил прочие чувства. Тысячи подавляют тоску по морю в надежде на будущее… Так благородно – солгать, поселить в людях веру, хоть сам знает, что это не сбудется.
"И вы доставите мне случай носить флаг на грот-брам-стеньге с той же честью, с какой я носил его благодаря вам и под другими клотиками, приписывает Нахимов. – Убедите врагов, что на бастионах Севастополя мы не забыли морского дела, а только укрепили одушевление и дисциплину, всегда украшавшие черноморских моряков".
– Какой приказ! Слёзы подступают. Так говорили древние герои! воскликнул Ухтомский.
– Не обворовывайте главнокомандующего, – печально бросил адмирал.
Но Острено и Воеводский поняли, что этот приказ звучит как завещание. Платон, с трудом овладев собой и подражая Павлу Степановичу, процедил:
– Главное, кратко-с.
– Ах, пострел, словил меня! Ну, хватит прохлаждаться, утром проверять установку мортир на Кора-Сельной.
И при новых встречах князь Горчаков уверяет Павла Степановича, что готовится перейти в наступление, но в Петербург пишет по-французски: "Обстановка безрадостная, и тяжело думать, что я стал козлом отпущения за положение, не мной созданное. Я надеюсь на данное Вами слово быть ко мне справедливым, если обстоятельства будут продолжать ухудшаться".
Главнокомандующий боится ударов в восточной части полуострова и со стороны Евпатории. Боится высадки десанта на перешеек, связывающий Крым с Россией. Боится движения главных сил союзников к Симферополю. И хотя у него нет сил для того, чтобы во всех опасных с его точки зрения пунктах создать оборону, и нет возможностей по внутренним сообщениям быстро перебрасывать войска, он продолжает расставлять полки жидкими заслонами у Перекопа, у Керчи, под Симферополем и Евпаторией.