– Уже не Юрковский, Григорий Иванович. Юрковский убит. Его заменил капитан 1-го ранга Керн. – Ах, бедняга! Что же с семьёй будет, Павел Степанович? Десять детей у него.
– Много сирот, друг мой. Семья моряков о всех заботится.
– Кажется, скоро, Павел Степанович, немного останется в этой семье.
– Не все ляжем. Не все. Вы ещё поплаваете, не сомневайтесь.
Адмирал молча прохаживается по шканцам. Сейчас бы в море, идти бесконечным океаном, как в молодости. У борта расплавленные потоки в золоте и серебре, воздух нежит и лелеет, солнце в пурпуре уходит за горизонт. А ночью, под свежим ветром, в темноте хлынет пронзительный свет луны на паруса, и корабль вспенит зелёную сверкающую волну…
Частый ружейный огонь на берегу выводит его из мечтаний. В полутьме опоясывается огнём парижская батарея.
– Ну-с, давайте сигнал к бою, Григорий Иванович. Поддержите Корниловский бастион.
Он спускается по трапу, когда орудия пароходов начинают палить по Киленбалке.
Генерал Мейран, командующий французской дивизией в Киленбалке, ошибочно понял прекращение артиллерийской подготовки за сигнал к атаке. В то время как другие колонны ещё устраиваются и ждут приказа главного французского командования, он выводит свои батальоны ко 2-му бастиону. Перекрёстный ружейный и картечный огонь останавливает порыв его войск. В тридцати шагах от рва солдаты рассыпаются. Только получив подкрепления и поддержку своих батарей, они повинуются приказу Мейрана начать вторую атаку.
Павел Степанович поспевает на бастион, когда гвардейцы Наполеона III с штурмовыми лестницами и фашинами снова вскакивают перед рвом, и опять частая картечь косит их ряды. Они бросают лестницы и окончательно отступают в Киленбалку.
С этой радостной вестью адмирал спешит на Малахов курган. Уже светает. С английской ланкастерской батареи брызжет струя белого огня и поднимается сноп сигнальных ракет. Они рассыпаются разноцветными огнями, а выжженная серо-жёлтая степь покрывается красными мундирами англичан и синими куртками французов. Первые лучи солнца ярко освещают пёстрые колонны, идущие на штурм под звуки рожков.
На Малаховом всё смолкло. Прикрытие батарей выросло грозной сплошной стеной штыков на банкетах. Артиллеристы ждут сигнала. Керн, козырнув Павлу Степановичу, машет рукой сигнальщику. Боевой флаг поморскому взвивается над башней кургана, и сразу весь грузный холм опоясывается огненной лентой. Картечь рвётся в колоннах наступающих, а они всё в большем и большем числе выходят из своих траншей.
Но первая колонна, не дойдя и сотни шагов до кургана, принуждена повернуть назад: немыслимо выдержать частый ружейный огонь севастопольских штуцерников. Вторая колонна заваливает ров и взбирается по склону вверх, но её сбивают штыками. Она убегает, оставляя на отлогости кургана и в волчьих ямах сотни тел.
Англичане против 3-го бастиона также отражены. Лишь через батарею Жерве части штурмующих прорываются на Корабельную слободку. Но здесь они принуждены стать обороняющимися. Хрулёв лично становится во главе роты севцев, к нему присоединяются подносчики патронов, артельщики и кашевары. И защитникам Севастополя быстро сдаются сотни неприятелей, возмечтавших о себе, что стали хозяевами Севастополя. Покончив с окружёнными полками французов, Хрулёв так же успешно атакует батарею Жерве и вновь занимает её.
Павлу Степановичу не пришлось побывать в деле. Ещё нет семи часов утра, а союзники по всей линии вынуждены признать свою неудачу и поднимают парламентёрский флаг для уборки убитых и раненых. Их потери – семь тысяч солдат и офицеров.
На плоской крыше Библиотеки князь Горчаков смахивает старческую слезу и жмёт руки приехавшим к нему с докладом генералам.
– Ах, Павел Степанович, вы были правы! Об оставлении Севастополя теперь не будет речи.
– Прислушайтесь, князь, к тому, что говорят солдаты, – отвечает Нахимов.
– Да, да, что говорят наши богатыри, адмирал?
– Небось присмирел француз! Сбили, видно, спесь-то. Почаще бы его так угощать.
И Павел Степанович пытливо смотрит на главнокомандующего.
– Наступать, ваше высокопревосходительство, непременно наступать, вмешивается Хрулёв.
– Как генерал сказал давеча: "Благодетели мои, вперёд!" – так рванулись, боже мой!.. сапоги снимали, чтобы догнать. Насилу удержали, ну, просто умолили вернуться в укрепления, – рассказывает Керн.
– От Малахова ловко отбросили, – вспоминает с удовольствием Хрулёв.
– Я думаю, я думаю, господа. Всё надо учесть, – бормочет Горчаков. – Но прежде возблагодарим создателя, даровавшего победу православному оружию. Театрально князь закатывает глаза, театрально крестится.
"Наградила нас судьба главнокомандующим, – думает Павел Степанович, тот хоть не смешон был…"
Глава девятая и последняяНавечно в Севастополе
И опять опостылевшее зарывание в землю, взрывы скального грунта, бесконечное исправление разрушений, замена разбитых неприятелем орудий и установка новых батарей по большому плану довооружения Корабельной стороны.
Два дня подряд собирался Павел Степанович на третью дистанцию к Александру Ивановичу Панфилову по случаю производства в вице-адмиралы этого последнего из живых наваринцев в Севастополе, и не выбрался. Тотлебен был легко ранен, но делами заниматься не мог, и все его обязанности почему-то непосредственно легли на адмирала. Так выходило, что больше и больше адресовались к нему всех отраслей работники обороны – сапёры и прочие инженеры, доктора и коновалы, артиллеристы и интенданты. И никто не задумывался, что Павла Степановича перегружают, что вот пришло лето, благословенное крымское лето, а он выглядит много хуже, чем зимой. Все поступали так, потому что это был самый простой, самый удобный способ разрешать любые вопросы без проволочек и добиваться исполнения. К тому же адмирал слушал, записывал и распоряжался не протестуя; и даже усмехался, когда начинали возмущаться навязываемыми ему поручениями его адъютанты – от юного Костырева до положительного и умудрённого жизнью Шкота. Девятнадцатого июня, окончательно убедившись, что вся неделя расписана до последнего часа, Павел Степанович сказал племяннику:
– Поезжай, Платоша, на третье отделение и поздравь вице-адмирала Александра Ивановича. Скажи: при первой возможности буду у него.
– Начнись у Панфилова атака или даже большое бомбардирование, вы бы, дядюшка, сразу выбрали время, – осмелился покритиковать капитан-лейтенант Воеводский. – А наверное, Александру Ивановичу обидно.
– Это я и без тебя понимаю, – отозвался адмирал. Он, однако, тут же, словно забыл о словах племянника, стал перечислять Шкоту требования, с какими тот должен был ехать в управление обер-интенданта при штабе Горчакова.
Павла Степановича выручала записная книжка, в которую с одинаковыми правами вносились и общие нужды обороны и частные ходатайства. Шкот должен был на Северной стороне пробыть до тех пор, покуда не отправят тысячи комплектов белья, и флотские рубахи, и пороховые картузы, и конические пули. Он должен был проверить поставку на пароходы донецкого антрацита до полной их бункеровки. А наряду с тем исхлопотать пенсион матросской вдове, оставшейся без ноги, так как женщина полгода стирала на бастион. Подлежали проверке исполнением по штабу Горчакова ещё несколько таких дел. И самым последним было получение военных орденов для раздачи на бастионах.
Внезапно Павел Степанович задумался. Однако ж обида Панфилову в самом деле может показаться чрезвычайной. Александр с ним служит не год и даже не один десяток, а без малого три. Да, почти тридцать лет, с тех пор как Завойко привёл его на "Наварин". Он был и на "Палладе", и на "Силистрии", командовал бригадою в дивизии Нахимова, и, наконец, являлся младшим флагманом на эскадре, командиром пароходного отряда.
– Чёрт, хоть в понедельник отправиться, – сказал он по привычке думать вслух. А Шкот обрадовался:
– Прямо к Горчакову?
– Да нет же, я Платону отвечаю. На третьем отделении буду…
– У главнокомандующего все нужды живо бы удовлетворили, коли вы отправитесь к нему.
– Не люблю переправляться, – отмахнулся Павел Степанович.
Адъютанты переглянулись. Конечно, дело не в переправе. Уже несколько недель адмирал избегает встреч с главнокомандующим. Отчасти поэтому ночует на бастионах, заезжает в город только освежиться и вытряхнуть из одежды пыль. А разумеется, невесело разговаривать с изолгавшимся генералом, который клянётся… защищать Трою, но повседневно подготовляет сдачу Севастополя.
– Не хочу переправляться, тем паче скоро можно будет шагать с Николаевской на Михайловскую.
Адмирал имеет в виду усиленно ведущуюся постройку моста между Николаевской и Михайловской батареями. Горчаков заявил, что это необходимо для лучшего снабжения Южной и Корабельной сторон с Северной, но кому же не ясно, что создают дорогу для отступления, для очистки города.
Шкот чувствует, что адмиралу горько вспоминать об этом предприятии горчаковского штаба, и торопится отвлечь адмирала.
– Я подобрал, ваше высокопревосходительство, документы на героев-матросов для награждения военным орденом.
– Оставьте мне на ночь, просмотрю. У Бирюлёва брали сведения?
– У лейтенанта Бирюлёва в отношении разведчиков Шевченко, Кошки[103] и других?
– Вот-вот. Они действительно герои. Требуется находчивость и мужество, когда в опасной близости падает бомба и надо мгновенно вырвать трубку запала или завалить бомбу землёй чем попадётся под руку. Но тут, так сказать, действует инстинкт самосохранения, и мы знаем сотни тушителей бомб, хоть это ведёт иногда к потере пальцев или всей руки, или даже к смерти…
Павел Степанович обволакивается ароматным дымком и машет длинным чубуком. Адъютанты с его разрешения закуривают самокрутки и внимательно слушают. Мысли о храбрости у Павла Степановича всегда неожиданны и в другой раз озадачивают.