Для него не прошли бесследно и пребывание в типографии Сытина, и работа как члена Суриковского литературно-музыкального кружка, и занятия в Народном университете имени А. Л. Шанявского. Это, несомненно, в значительной мере помогло ему глубже заглянуть в реку жизни, преодолеть внутреннюю «разлаженность» (его слово), с какой он начал городское бытие.
Вот что говорил Есенин о своем состоянии в письме, посланном задушевному другу Грише Панфилову по приезде в Москву:
«Ну ты подумай, как я живу, я сам себя даже не чувствую. «Живу ли я, или жил ли я?» — такие задаю себе вопросы после недолгого пробуждения. Я сам не могу придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувствовать себя, то есть своей души и силы, как животное» (написано до 18 августа 1912 года).
И несколько строк из письма от февраля 1914 года: «…Ни минуты свободной… Распечатался я во всю ивановскую. Редактора принимают без просмотра… Я очень изменился».
Между этими письмами — полтора года. Но по тональности они совершенно разные. По второму письму видно, что молодой человек обрел себя, к нему пришло ощущение собственного «я». Пришло понимание серьезности его призвания, нужности людям его стихов. Это было, пожалуй, самое главное.
Для каждого начинающего автора его первое появление в печати — событие волнующее, праздничное. Надо полагать, те же чувства охватили и Есенина, когда в первом номере журнала «Мирок» за 1914 год он увидел свое первое напечатанное стихотворение «Береза». Подписано оно было псевдонимом — «Аристон».
В воспоминаниях друга юности Есенина Николая Сардановского есть разъяснение этого слова — механический музыкальный ящик. Действительно, такого рода «механизм» тогда существовал. В рассказе И. Бунина «Я все молчу», опубликованном в 1913 году, описывается, как на свадебном пиру в господском доме «захлебывался охрипший аристон то «Лезгинкой», то «Вьюшками»…» Один из персонажей того же рассказа с дочерьми станового танцевал «под аристон».
И все-таки, мне думается, название музыкального ящика никакого отношения к есенинскому псевдониму не имеет. Слово «Аристон» молодой поэт заимствовал из другого источника — поэтического, а именно из стихотворения Гавриила Романовича Державина «К лире».
В этом стихотворении поэт укоряет своих современников, что они стали «чужды красот доброгласья», «к злату, к сребру лишь стремятся», «помнят себя лишь одних»… Подобные мысли близки раздумьям Есенина о людях его времени, людях черствых, гоняющихся за деньгами, равнодушных к своим собратьям.
Державин продолжает стихотворение:
Души все льда холоднея.
В ком же я вижу Орфея?
Кто Аристон сей младой?
Нежен лицом и душой,
Нравов благих преисполнен?
Вот откуда есенинский псевдоним! Державин называет Аристоном греческого философа Платона, сына Аристона. Впрочем, это для Есенина значения не имело: важна была суть поэтического образа — благородство, великодушие, готовность бороться со злом. Он, начинающий поэт Сергей Есенин, во многом похож на юношу из державинского стихотворения. Как и Аристон, он молод, «нежен лицом и душой, нравов благих преисполнен». Почему бы это имя и не взять псевдонимом?
Именем «Аристон» Есенин подписал только «Березу». Вскоре, как сообщал он Грише Панфилову, редакторы псевдоним сняли и посоветовали подписывать стихи своей фамилией. И хорошо сделали!
Из того, что было напечатано Есениным в 1914 году, особо надо сказать о стихотворении «Кузнец». К сожалению, в воспоминаниях оно даже не называется. Стихотворение написано с искренним воодушевлением, в духе тогдашних риторических произведений суриковцев:
Куй, кузнец, рази ударом,
Пусть с лица струится пот.
Зажигай сердца пожаром,
Прочь от горя и невзгод! —
Закали свои порывы,
Преврати порывы в сталь
И лети мечтой игривой
Ты в заоблачную даль.
«Кузнеца» опубликовала газета «Путь правды» — под таким названием в Петрограде выходила тогда большевистская «Правда». Стихотворение было помешено в разделе «Жизнь рабочих России» рядом со стихотворением Демьяна Бедного «Быль».
Публикация в большевистской газете стояла в одном ряду с распространением письма рабочих, поддерживавших большевистскую «шестерку» в Государственной думе, с участием в нелегальных сходках, с установлением надзора царской охранки… Все это характеризовало молодого Есенина как человека, чувствующего политическую атмосферу тех лет, стремившегося быть ближе к борцам за народное дело, помогать им. Однако, замечает современник, главными мотивами его стихов все же оставались деревня и природа; «революционного порыва» в них не было.
«Революционный порыв» будет позже…
Немаловажную роль в формировании миропонимания, расширении культурного кругозора Есенина сыграл Народный университет имени А. Шанявского. В краткой автобиографии «О себе» (1925), написанной для трехтомного «Собрания сочинений», он посчитал нужным заметить: «В Университете я познакомился с поэтами Семеновским, Наседкиным, Колоколовым и Филипченко».
Воспоминания товарищей по университету дают возможность увидеть некоторые стороны студенческой жизни Есенина. Она не замыкалась в стенах аудиторий. Молодой поэт охотно посещал творческие собрания сотрудников журнала «Млечный путь», художественные выставки… Не праздное любопытство привело его в дом старого гусляра Федора Александровича Кислова. Характерно свидетельство Анны Изрядновой, ставшей в 1914 году гражданской женой Есенина: «Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколечко не думая, как жить».
Из воспоминаний Г. Деева-Хомяковского можно сделать вывод, что Есенина уговорил уехать в город на Неве кто-то из петербургских писателей. Других источников, подтверждающих этот факт, на нынешний день не установлено.
Судя по всему, о переезде в Петербург Есенин начал помышлять еще осенью 1913 года. «Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер… — писал он Грише Панфилову. — Москва не есть двигатель литературного развития, а она всем пользуется готовым из Петербурга».
В начале 1915 года Есенин вновь возвращается к той же теме (в разговоре с «шанявцем» Н. Ливкиным):
— Нет! Здесь, в Москве, ничего не добьешься. Надо ехать в Петроград.
В автобиографии «О себе» (1925) читаем: «Восемнадцати летя был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и поехал в Петербург».
День его приезда в столицу уже назывался — 9 марта 1915 года.
В Москве Есенин, образно говоря, топтался в прихожей русской поэзии.
В Петрограде он смело вошел в ее горницу.
Веселым парнем,
До костей весь пропахший
Степной травой,
Я пришел в этот город с пустыми руками,
Но зато с полным сердцем
И не пустой головой.
Эти слова произносит один из персонажей неоконченной драматической поэмы Есенина «Страна негодяев» (1922–1923). Но их можно отнести и к самому поэту. Правда, появился он в тогдашней российской столице не с пустыми руками: привез стихи.
Из воспоминаний современников явствует, что жизнь свела поэта здесь с людьми самых разных умонастроений. В одних он обрел искренних друзей, в других — тайных недоброжелателей, завистников. Увидел юродствующих во Христе мистиков, лицемерно распинающихся в «любви к русскому мужичку». Это они, говоря словами Горького, встретили талантливого юношу «с тем восхищением, как обжора встречает землянику в январе».
Поэт позже признавался литературоведу Ивану Розанову, что, живя в Петрограде, он, Есенин, «много себе уяснил». Уяснил он, в частности, и антинародный характер войны с Германией. Войны, прославляемой на все лады многими столичными поэтами, среди которых были и близкие к Есенину Сергей Городецкий и Николай Клюев. Ведь поначалу дань ура-патриотизму отдал и Есенин:
Ой, мне дома не сидится,
Размахнуться б на войне.
Полечу я быстрой птицей
На саврасом скакуне.
Угар войны быстро прошел, и вскоре Есенин предложил в горьковский журнал «Летопись» свое большое стихотворение, направленное против царизма, развязанной им кровавой бойни. Публикация его не состоялась по не зависящим ни от автора, ни от редактора причинам. «…Вчера цензор зарезал длинное и недурное стихотворение Есенина «Марфа Посадница», назначенное в февраль», — сообщал Горький Ивану Бунину в письме от 24 февраля 1916 года.
Среди авторов воспоминаний, вошедших в третью главу, — люди, принявшие самое близкое участие в его судьбе.
Здесь одним из первых должен быть назван Сергей Митрофанович Городецкий. «Он встретил меня весьма радушно», — отметил Есенин в «Автобиографии» (1924).
Автору этих строк в начале шестидесятых годов посчастливилось довольно часто видеться с Городецким, подолгу беседовать с ним о Есенине, литературном окружении Есенина в предреволюционные годы. В одной из бесед я коснулся вопроса, который имеет отношение и к помещенным в этом разделе воспоминаниям Городецкого.
«Что я дал ему в этот первый, решающий период? Положительного — только одно: осознание первого успеха, признание его мастерства и права на работу, поощрение, ласку и любовь друга. Отрицательного — много больше…: эстетику рабской деревни, красоту тлена и безвыходного бунта». Так пишет Городецкий в своих воспоминаниях «О Сергее Есенине» (они впервые были напечатаны в журнале «Новый мир», № 2 за 1926 г.).
Дореволюционные книги Городецкого мне довелось прочитать в студенческие годы, запомнился мне и доброжелательный отзыв Блока о его сборнике «Ярь». Когда мне в руки попал номер журнала с воспоминаниями о Есенине и я прочитал выше приведенные строки, они меня удивили. Да, были в стихах Городецкого языческая древность, славянская мифология: Перун, Стрибог, Веснянки, в его строках дышала первородная сила, жило ощущение полноты жизни. Но при чем тут «эстетика рабской деревни», «красота тлена»? Поэт наговаривает на себя, да и только. Об этих своих мыслях я и сказал однажды Городецкому.