— Вы знаете, — ответил Сергей Митрофанович, помолчав, — я и сам сейчас чувствую, что тогда я краски сгустил. Как говорится, переборщил — по-нынешнему — в самокритике. Такое с нашим братом бывает…
Надо отдать должное Городецкому: он для своего юного друга сделал многое. И не случайно в автобиографиях Есенина имени Городецкого сопутствуют добрые дела.
Именно Городецкий свел Есенина с Клюевым, редким знатоком жизни крестьян русского Севера, художником широкого дыхания, мастером образа самобытного, кряжистого. Связь между поэтами продолжалась до смерти Есенина. Между ними было всякое: любовь сменялась враждой, отчуждение — дружбой. Но до конца дней своих каждый в глубине души оставался верным первому чувству.
Клюев предостерегал Есенина от тлетворного влияния салонных писателей: «…Мы с тобой козлы в литературном огороде и только по милости нас терпят в нем… в этом огороде есть немало колючих кактусов, избегать которых нам с тобой необходимо для здравия как духовного, так и телесного»[6].
О Клюеве много говорилось неверного, одностороннего. Не всегда справедливы к Клюеву и авторы этой книги, рисующие образ человека внешне и внутренне неприятного, отталкивающего (например, воспоминания Галины Бениславской). Поэт трагической судьбы, Клюев в самом начале пути своего друга сказал пророческое:
Изба — питательница слов —
Тебя взрастила не напрасно:
Для русских сел и городов
Ты станешь Радуницей красной.
Со страниц первой книги «Радуница», поэм «Русь», «Марфа Посадница», повести «Яр», написанных Есениным в предреволюционные годы, вставала Русь обильная и убогая, сильная и немощная, радостная и печальная. Русь, полная тревог и ожиданий, неизбывной тоски и надежд на будущее. И не случайно первые же раскаты революционных событий поэт встретил светлой и радостной песней:
О Русь, взмахни крылами…
Как пишет В. Чернявский, «в февральскую эпоху» в Есенине произошла «большая перемена. Он казался мужественнее, выпрямленнее, взволнованно-серьезнее».
Под гром событий поэт одну за одной пишет свои, как он их называл, «маленькие поэмы»: «Певущий зов», «Товарищ», «Отчарь», «Октоих».
Петр Орешин запечатлел чтение Есениным «Товарища»: «Голос его гремел по всей квартире, желтые кудри стряхивались на лицо».
В книге (раздел четвертый) есть еще один рассказ о чтении «Товарища». Это было годом позже, но поэт читал стихи с такой страстью и подъемом, как будто они только написаны и он еще не остыл от работы над ними.
«Товарищ» в отличие от остальных трех «маленьких поэм» написан в более реалистическом ключе. Не случайно это произведение входило во многие революционные «Чтецы-декламаторы» тех лет, исполнялось со сцены в рабочих и красноармейских клубах.
Жаль, что не осталось мемуарных свидетельств о службе Есенина в военно-санитарном поезде № 143, о его поездке летом 1917 года на Север, где в одной из деревень Вологодского уезда был зарегистрирован его брак с Зинаидой Николаевной Райх, о его самовольном уходе из армии Керенского… Судя по отдельным крупицам, рассыпанным по разным источникам, дни и недели исторического года были насыщены важными для поэта событиями.
«Преображение» — так назвал он свою поэму — первый отклик на Великую Октябрьскую революцию. Поэт обращается к образам возвышенным, планетарным, его слово звучит как вдохновенное слово пророка, объявляющего радостную весть о пришествии «светлого гостя». «Есенин, — вспоминает Орешин, — принял Октябрь с неописуемым восторгом, и принял его, конечно, только потому, что внутренне был уже подготовлен к нему, что весь его нечеловеческий темперамент гармонировал с Октябрем».
Литераторы, встречавшиеся с Есениным в те бурные дни, пишут о его внутренней энергии, о его стремлении быть среди народа, впитывать в себя все, что волновало людей, открывших сердца ветру революции.
Первые послереволюционные годы жизни Есенина сравнительно полно отражены в воспоминаниях. И, пожалуй, как ни о каком другом периоде, об этом отрезке времени написано немало противоречивого, взаимоисключающего. С особой наглядностью это проявилось в освещении темы — Есенин и имажинизм.
Городецкий, например, полагал, что имажинизм сыграл немаловажную роль в развитии Есенина: «Имажинизм был для Есенина своеобразным университетом, который он сам себе строил». Владимир Кириллов считал: имажинизм — «это тот же жест, необходимый, как «скандал» для молодого таланта». Другие говорили о пагубности имажинистского влияния на Есенина.
В критической литературе уже высказывалось мнение, что не следует ни преувеличивать, ни вообще отвергать значение имажинизма в творческом развитии Есенина… «На определенном историческом этапе, — справедливо замечал Николай Рыленков, — имажинизм был для него не только средством закрепления и утверждения нового стиля, получавшего иногда крайнее выражение, а и формой размежевания… со всеми теми, кто отводил ему в литературе роль пастушка, идиллического Леля»[7].
В прокрустово ложе имажинизма Есенина, разумеется, не уложить. Он прошел сложный период как мастер, знающий свое дело. Это было для него проверкой сил.
«Пугачев» с его органическими, хотя и усложненными образами, «сгущенной» образностью убедительно показал широту творческих возможностей Есенина.
В отличие от некоторых современников сам поэт считал трагедию своей удачей. Отрывки из нее он охотно читал в дружеском кругу (об одном таком чтении рассказывает Максим Горький) и, выпустив тремя отдельными изданиями, включил ее в трехтомное Собрание стихотворений.
И все-таки «Пугачев» не стал венцом творческих поисков поэта. Они продолжались. Друзья слышали от него все чаще и чаще: «Писать надобно как можно проще. Это трудней».
Хотя и «Пугачев» дался ему нелегко…
Об имажинизме спорил Есенин с Александром Ширяевцем, когда приехал весной 1921 года в Ташкент. Об этой поездке вспоминает Валентин Вольпин. Первая встреча Есенина с Востоком была кратковременной, но оставившей заметный след в душе поэта. В туркестанских впечатлениях, в разговорах с Ширяевцем о своеобразном колорите восточной поэзии, вероятно, следует искать исток тех тем, которые воплотились спустя три года в знаменитых «Персидских мотивах».
Есенин вернулся в Москву в июне, а осенью того же, 1921 года познакомился со знаменитой американской танцовщицей, ирландкой по происхождению, Айседорой Дункан. Она отправилась в голодную и холодную страну не ради какой-то корысти или праздного любопытства. «Я прибыла в Россию… для того, чтобы наблюдать и строить новую жизнь, — заявила артистка. — В Москве родилось новое чудо. И я приехала туда для того, чтобы учить детей Революции, детей Ленина новому выражению жизни».
Думается, читатель пятого раздела этой книги с интересом познакомится с воспоминаниями очевидцев о посещении Владимиром Ильичем Лениным концерта Айседоры Дункан в Большом театре 7 ноября 1921 года, в день празднования четвертой годовщины Великого Октября.
По свидетельству Ильи Шнейдера, директора школы-студии Дункан, Есенин, не пропускавший ни одного выступления артистки, был в Большом театре с группой своих друзей…
Человек, презревший буржуазный мир и смело устремившийся к революционной нови… Прославленная артистка, утверждавшая своим искусством бессмертие Октября… Нет, не могла она быть злым гением Есенина, оказывать на него, скажем так, неблагоприятное влияние, о чем пишут некоторые мемуаристы и литературоведы. «Часто вспоминаю тебя со всей моей благодарностью тебе» — с такими словами к чуждым людям не обращаются (письмо Есенина к Дункан от 20 августа 1923 года).
Весной 1922 года Дункан была приглашена на гастроли в страны Западной Европы и Америки. Вместе с нею выехал и Есенин — с целью «издания книг: своих и примыкающих ко мне группы поэтов», как писал он в заявлении на имя А. В. Луначарского.
Из мира, где «в страшной моде Господин доллар», где душу «сдали за ненадобностью под смердяковщину», он яснее увидел смысл преобразований в Советской России. «…Жизнь не здесь, а у нас», — писал он из Германии своему московскому другу.
По письмам Есенина, по воспоминаниям людей, встречавшихся с ним в городах Европы и Америки, можно судить, в каком подавленном душевном состоянии находился поэт во время этой поездки. «…Весь он встревожен, рассеян, как человек, который забыл что-то важное и даже неясно помнит — что именно забыто им?» — таким в Берлине видел Есенина Горький.
Очерк великого писателя о поэте, тревожная судьба которого искренне его волновала, — лучшее, что есть в мемуарной Есениниане. Это здесь сказаны точные и мудрые слова о чуде русской литературы: «…Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии, для выражения неисчерпаемой «печали полей», любви ко всему живому в мире и милосердия, которое — более всего иного — заслужено человеком».
Мимо внимания Горького не прошла отчужденность, с какой Есенин вглядывался в жизнь общества стяжательства и чистогана. Это мир не для искусства, не для поэзии.
Первыми словами, которые поэт сказал дома, были: «Доволен больше всего тем, что вернулся в Советскую Россию».
Эпиграфом к двум заключительным разделам книги можно бы поставить строки Есенина: «Учусь постигнуть в каждом миге Коммуной вздыбленную Русь».
Как справедливо отметил Маяковский, Есенин вернулся из-за границы «с ясной тягой к новому». Поэт старался стать ближе к тому, что появилось и постепенно утверждалось в жизни молодой страны. Его «напоенный сердцем взгляд» тянулся в завтрашний день.
После поездки за рубеж Есенин прожил недолго: около двух с половиной лет. Но то, что за этот небольшой период было написано, свидетельствовало о новом взлете есенинского таланта, обретении им новых сил для творческого горения. Большие поэмы «Песнь о великом походе», «Анна Снегина», цикл «Персидские мотивы»… Двадцать, как он называл, «маленьких поэм», среди которых такие вещи, как «Возвращение на родину», «Русь советская», «Поэтам Грузии», «Баллада о двадцати шести», «Письмо к женщине», «Мой путь»… Более шестидесяти лирических стихотворений, «Сказка о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве», «Поэма о 36»…