В книге Уильямс игрушка переживает очень серьезные приключения: и угрозу Смерти, и подобие Воскресения. Плюшевого зайца собираются сжечь вместе со старыми книжками после того, как он провел много времени с мальчиком, болевшим скарлатиной, но одна реальная слеза вызывает появление феи игрушек, и та превращает плюшевого зайца в настоящего. И ему, настоящему, даже суждено еще раз свидеться с мальчиком, который сделал его таким, хотя теперь мальчик сам не верит, что перед ним его старый друг.
Буквально через несколько лет после выхода сказки Уильямс плюшевый заяц перевоплотился во всеми нами любимого медвежонка Винни-Пуха, героя двух книг А. А. Милна – «Винни-Пух» (1926) и «Дом на Пуховой опушке» (1928), вышедших одной книгой в знаменитом русском переводе (вернее, пересказе) Бориса Заходера. Игрушечный медвежонок живет своей игрушечной жизнью в лесу в окружении других, еще более живых существ-игрушек – Пятачка, Кенги и Ру, Тигры, ослика Иа-Иа, Кролика. Винни-Пух часто вспоминает, что набит опилками, но при этом ест мед с нескрываемым аппетитом; в Кролике и в Кенге «игрушечность» проявляется еще меньше. Героям Милна не надо оживать, они уже и так живые. В отличие от безымянного мальчика Марджери Уильямс, Кристофер Робин сам поселяется в мире оживших игрушек и в некотором смысле тоже становится игрушечным.
Много лет спустя шведская писательница Барбру Линдгрен повторила этот сюжет в своих книгах о Мальчике и его игрушках. В первой – «Мальчик, пес Рыжий и премудрости картонной школы» (1987) – Мальчик, снова безымянный, окружен старыми, потрепанными игрушками. В кармане у него живет шерстяной Птенчонок, у которого недовязано крыло. Старый пес Рыжий устраивает школу, где хочет научить всех грызть кости и рыть ямы. Печальный русский поэт Ондатр и Дядьмедведь ведут длинные философские разговоры. Даже еловые и сосновые шишки отчасти живые – они умеют и гордиться своей красотой, и вопить от страха, обижаться и плакать; вот только соображают плоховато, ведь «мозги у них были крошечные, не больше шишечной чешуйки»[290]. Мальчик заводит разные игры, но, как отмечает Ольга Мяэотс, «игра заканчивается смертью»[291], а следовательно, и похоронами – шишки, каменной Кругляшки, теннисного мячика. Нужно ли быть живым для того, чтобы умереть? С одной стороны, очевидно, что Пробка Бах вряд ли по-настоящему живая, хотя и отлично прыгает, а с другой – почти невозможно усомниться в том, что жуткий Бабай (помните страшного и ужасного Щасвирнуса, которого так боятся Пух и Пятачок?) уж точно живой. Птенчонок пытается отогнать страх «веселой» историей:
– Нашли как-то раз каменный шарик и плюшевый медведь мертвую шишку. Они страшно обрадовались и решили устроить ей хорошенькие похороны. Но только шишку положили в яму, как та вдруг возьми и оживи. Ох как они огорчились! И с горя ее убили…[292]
Во второй книге – «Мальчик, Дядьмедведь и Птенчонок в ожидании пятницы» (1990) – появляется Траурсен, огромная шишка пинии с похоронного венка; как и положено персонажу с таким именем, он интересуется траурными венками и могилами, а на ленте, которой он подпоясан, написано «Покойся с миром». Страх смерти, невозможность точно понять, кто (что) живой, а кто нет, обсуждается в книге снова и снова. Мальчику нравится новая шишка-игрушка:
– Я его после верну, поиграю немного и положу назад, – пообещал Мальчик.
– Он не из тех, с кем играют, он похоронный, – сказал Рыжий.
Траурсен с благодарностью посмотрел на старого пса.
– Давайте тогда сыграем в похороны![293]
Что ж, в конце концов похоронили – закопали в песок – слониху Элефанту. Но, оказывается, самое главное в игре в похороны – не рассмеяться, предупреждает Мальчик. «Как только он это сказал, на всех сразу напал смех»[294]. Как раз тот смех, который освобождает от страха.
Глава 47Перерождение и преображение
Даже кукла нахмурилась кисло…
Спать пора!
Похороненную Элефанту откопали, похороны забыты, осталось только воспоминание, что игра была очень веселой. Когда ребенок вырастает, игрушка для него умирает, превращается в неподвижный, забытый на полке памятник детству. Но пока игра в разгаре, ребенок, подобно первочеловеку Адаму, назвавшему всех животных, дает кукле имя, сажает ее за стол, кормит, укладывает спать – что может быть более одушевленным в детском мире?
Вот и писатели вслед за детьми часто одушевляют игрушки – достаточно вспомнить хотя бы знаменитого «Щелкунчика и Мышиного короля» (1816) Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Но и «Щелкунчику» предшествует множество народных сказок, где куколка, сделанная руками матери и подаренная дочери перед смертью, соединяет мир живых с миром мертвых, оживая и помогая сироте выйти с честью из сложных, порой смертельно опасных обстоятельств[295].
Современной литературе мотив ожившей куклы тоже не чужд. В пьесе Евгения Шварца «Повесть о молодых супругах» (1957) старинные огромные игрушки – Кукла и Медвежонок – пристально следят за развитием событий и комментируют все происходящее. В книге Дины Сабитовой «Где нет зимы» кукла, сшитая руками бабушки, как мы видели, становится «оберегом» для внучки и помогает ей справиться со страшной реальностью смерти матери. Плюшевый мишка с пуговицей вместо глаза выручает попавшего в беду маленького Бобку, героя «Краденого города» Юлии Яковлевой. Мишка делает это нехотя, постоянно жалуясь:
Хватит! Больше не хочу! Не хочу, чтобы мне грызли нос. Совали мне в пасть печенье или кашу. Тянули за глаза. Крутили уши. […] Не хочу больше на себе слюней, соплей, слез, пластилина, каши и красок[296].
Трудно быть живее этого мишки – он полностью одушевлен для своего маленького хозяина Бобки.
Все же в один прекрасный день любой игрушке суждено умереть. Сын великого создателя «Винни-Пуха», Кристофер Робин Милн, как только вырос, отказался от своих детских игрушек, заявив, что не желает иметь с ними ничего общего[297].
Одна из самых «живых» кукол в длинном ряду, где мы встретим Стойкого оловянного солдатика, Пиноккио (и его русскую версию, Буратино), Тряпичную Энн, Чебурашку и многих-многих других, – это знаменитый кролик Эдвард Тюлейн. В сказке американской писательницы Кейт ДиКамилло «Удивительное путешествие кролика Эдварда» (2009) хорошенький и самолюбивый фарфоровый кролик умирает и воскресает несколько раз. Поначалу он занят только собой и даже к своей первой хозяйке, Абилин Тюлейн, относится в лучшем случае снисходительно. Самое прекрасное время дня для него – зимний вечер, когда он может смотреть на свое отражение в окне и восхищаться собою. Действительно, восхищаться есть чем:
У фарфорового кролика был обширнейший гардероб: тут тебе и шелковые костюмы ручной работы, и туфли, и ботинки из тончайшей кожи, сшитые специально по его кроличьей лапке. А еще у него было великое множество шляп, и во всех этих шляпах были проделаны специальные дырочки для длинных и выразительных ушей Эдварда. Все его замечательно скроенные брюки имели по специальному карманчику для имевшихся у кролика золотых часов с цепочкой[298].
Абилин относится к Эдварду совершенно как к живому, сажает его за стол и иногда даже просит родителей «повторить какую-нибудь фразу, потому что Эдвард ее якобы не расслышал»[299]. Но такая идиллия продолжается недолго; кролика ждут немалые испытания. Сначала он попадает на дно океана – состояние, для фарфорового кролика предельно близкое к смерти. Когда же рыбацкие сети вытаскивают его из воды, заботами добросердечной жены рыбака он превращается в крольчиху Сюзанну. Эдварду еще не раз придется пережить смерть, перерождение, перемену пола – его зароют в кучу мусора, вышвырнут из мчащегося поезда, повесят в огороде в виде пугала, разобьют его драгоценную фарфоровую голову.
Каждый раз, умирая и воскресая, кролик становится все более живым – и учится любить тех, кто с ним рядом и кого рядом уже нет. Эдвард постепенно словно обретает душу, а вместе с ней и способность к состраданию. Он учится приносить радость окружающим и наконец, самое главное, становится последним утешением умирающей девочки[300]. В очередной раз воскрешенный мастером-кукольником, он обретает новую жизнь, в которой его сердце наполнено любовью.
– Меня уже любили, – ответил Эдвард. – Меня любила девочка, которую звали Абилин. Меня любили рыбак и его жена, меня любили бродяга и его собака. Меня любил мальчик, который играл на губной гармошке, и девочка, которая умерла. Не говори со мной о любви, – сказал он. – Я знаю, что такое любовь[301].
Как мы уже не раз видели, любовь и смерть во всем их трагизме крепко связаны не только во взрослой, но и в детской литературе. В этой любовной истории все кончается хорошо, Эдвард даже снова встречает свою первую хозяйку Абилин, теперь уже маму маленькой девочки – Абилин чудесным образом отыскивает кролика на полке магазина игрушек.
Ожившие игрушки, разрушающие стену между живым и неживым, особенно дороги ребенку-читателю. В «Путешествии Голубой Стрелы» (1964) итальянского писателя Джанни Родари оживает – временно, ночью – целый магазин игрушек, который держит «фея, почти баронесса», продающая (а отнюдь не раздающая наподобие Деда Мороза) игрушки детям на Рождество. Маленький мальчик Франческо в этом году подарка не получит, потому что его мама задолжала Фее уже за два предыдущих года. Ожившие игрушки сбегают из магазина, потому что понимают, как это несправедливо – ведь подарка на Рождество заслуживает каждый, даже самый бедный ребенок. И дело тут на самом деле не только и не столько в прогрессивных социальных установках самого Родари, который, как известно, был членом Итальянской коммунистической партии, сколько в очевидности такого решения вопроса для ребенка-читателя. Каждый должен получить подарок, и если для этого подарку необходимо стать живым – ему приходится ожить.