magister, присвоенном Майеру не кем иным, как самим генеральным магистром доминиканского ордена, прославленным гуманистом Леонардо Мансуэти из Перуджи[232]. То есть доброго монаха уволили с Фабрики, и Леонардо помогает ему найти другую работу.
Тем не менее очевидно, что деревянная модель была завершена и передана комиссии, поскольку 10 мая 1490 года Леонардо просит отдать ее, чтобы починить оторвавшиеся и поврежденные контрфорсы («spalas et areptas seu devastatas»), обязуясь вернуть по запросу представителей Фабрики[233].
А семь дней спустя, 17 мая, казначей Фабрики Джованни Антонио да Ландриано выплачивает ему остаток оговоренной суммы, «12 лир»[234]. Сухой язык документа говорит лишь о том, что Леонардо снова остается в стороне от процесса, не в силах повлиять на заранее принятые решения. А ведь в Милан вот-вот приедет Франческо ди Джорджо…
Итак, модель утрачена, но остались рисунки, свидетельствующие об интуитивном понимании Леонардо взаимодействия сил в различных частях конструкции[235]. Но самая интересная его идея, частично заимствованная у Витрувия, – проведение аналогии между зданием и человеческим телом. Ведь архитектура похожа на медицину в традиции Гиппократа и Галена, которая лечит болезни, восстанавливая баланс гуморов[236]: «Медицина есть устранение неравного соотношения элементов»[237].
Эти мысли, выводящие вопрос на уровень, значительно отличающийся от уровня других инженеров, Леонардо пытается раскрыть в изложении своей модели. В короткой записке он обращается непосредственно к представителям Фабрики, заявляя: «Вы желали бы видеть модель, которая окажется полезной вам, я же – полезной тем, кто является причиной нашей полезности»[238]. А в расширенном черновике доклада настаивает на аналогии между медициной и архитектурой: «Синьоры представители, отцы строительства, мы, подобно врачам, сиделкам и лекарям больных, должны сознавать, что есть человек, что есть жизнь, что есть здоровье и каким образом согласие элементов сохраняет его, а несогласие – портит и разрушает. Те, кому знакомы упомянутые выше принципы, лучше справятся с лечением, чем те, кто подобного знания лишен». Итак, заключает Леонардо, исцелить «больной Собор» несложно: нужен только «врач-архитектор»[239].
6Учителя и друзья
Милан и Павия, 1488–1490 годы
Блуждая по Милану, Леонардо то и дело достает из кармана сложенный втрое листок, разворачивает, читает, снова складывает и движется дальше. По сути, это список того, что ему нужно сделать и увидеть, людей, с которыми нужно встретиться, книг, которые нужно прочесть: живое свидетельство наличия сети миланских знакомств, на которые, насколько известно художнику, он может рассчитывать. Бесконечные вопросы и просьбы, беготня целыми днями, туда-сюда, туда-сюда, и все ради того, чтобы показать, записать, поинтересоваться, изобразить, заполучить[240].
Многими пунктами этой памятки Леонардо пользуется, исследуя Милан и его территории в рамках своего градостроительного проекта: планы и обмеры наиболее важных зданий (замка, дворца Корте-Веккья, раннехристианской базилики Сан-Лоренцо, набросок которой сохранился в бумагах[241], а по совету таких экспертов, как каменотес Паоло по прозвищу Филин, «исключительный знаток вод», – еще и системы каналов). Изучение водоснабжения преследует четкие практические цели (выстраивание судоходных путей, а также техническое обслуживание каналов и труб) и потому сосредоточено лишь на нескольких миланских каналах, в частности канале Мартезана с шлюзами Сан-Марко и Инкороната[242]: подобно сиенским инженерам, в XIV–XV веках добившимся заметных успехов в управлении водоснабжением, художник предпочитает традиционный, эмпирический путь.
Среди упомянутых Леонардо имен – архитектор Дольчебуоно, литейщик бомбард и большой знаток военной техники Джаннино Альбергетти из Феррары, а также ряд других мастеров, с которыми всегда можно посоветоваться: «мастер абака», «мастер Антонио», «мастер Джованни Францезе», специалист по арбалетам «мастер Джаннетто». В списке и богатый флорентийский торговец, как раз вернувшийся из Фландрии, – Бенедетто Портинари, племянник Томмазо, заказавший Гуго ван дер Гусу знаменитый триптих. Сам Бенедетто тоже привез триптих, на сей раз работы Ганса Мемлинга, но Леонардо, вместо того чтобы поговорить с ним об искусстве, спрашивает только, «как во Фландрии по льду бегают», то есть как устроены приспособления для скольжения по льду.
Наконец, есть Браманте, осевший в Милане еще в 1478 году. Однако его имя впервые появляется в бумагах Леонардо только сейчас, причем в довольно загадочной фразе: «группы Браманте». Что это за «группы»? Возможно, это вовсе не «gruppi», а «groppi», то есть узлы, невероятные сплетения лент или ветвей, которыми украшают здания, одежду, драгоценности, миниатюры и переплеты книг. Эта тема всегда интересовала Леонардо, поскольку узлы эти по-тоскански называются «vinci», как его родной город.
Заметка «группы Браманте», как и все прочие в памятке, относится к тому, что Леонардо намерен увидеть и внимательно изучить. Скорее всего, речь о расписанном фресками своде с переплетением ветвей и листьев в одной из зал дворца миланского аристократа Гаспаре Амброджо Висконти, приютившего у себя художника из Марке и оказавшего ему покровительство: так называемой Зале деревьев, смежной с Залой баронов, где представлены портреты выдающихся воинов и литераторов.
Это только начало долгого партнерства: Леонардо и Браманте еще не раз будут работать бок о бок – и над тибуриумом собора, и в церкви Санта-Мария-прессо-Сан-Сатиро, где смогут позволить себе куда большую свободу действий, поскольку этот небольшой храм в центре Милана тоже находится под покровительством Висконти.
Браманте проводит там новаторские эксперименты, которым суждено радикально изменить весь язык архитектуры. Имя Леонардо фигурирует в реестрах приходского архива наряду с другими мастерами: 31 декабря 1489 года он получает жалованье в размере 58,13 лиры, а 31 декабря следующего года – еще одно, в том же размере. Выходит, приход Санта-Мария платит ему куда более щедро, чем Почтенная фабрика Миланского собора[243].
Но в первую очередь миланская памятка свидетельствует о стремлении Леонардо читать, читать много, в основном в области естественно-научной и математической, обращаясь к переводам на вольгаре, а в их отсутствие – к тем, кто разбирает латынь или просто знаком с предметом.
Читать «Метеорологику» Аристотеля, ходившую (под названием «Метавра») в рукописях на вольгаре в сопровождении комментариев, приписываемых Альберту Великому и Фоме Аквинскому.
Читать трактаты по математике: врачи Джироламо и Пьер Антонио Марлиани должны были передать ему книгу по алгебре, составленную их умершим в 1483 году отцом Джованни, профессором университета Павии и учеником великого «дьявольского доктора» Бьяджо Пелакани.
Впрочем, куда более актуальны для Леонардо тексты, относящиеся к разделу средневековой физики и посвященные науке о весе и весах. Брат Филиппо ди Брера, у которого он позаимствовал «некоторые группы» (очередные переплетения и узлы, подобные придуманным Браманте), знакомит художника с «Трактатом о весе» Пелакани. Аналогичные записи с названиями книг и именами их владельцев встречаются и в другой записной книжке того времени: «Кристофано да Кастильоне и Франческо»; «у мастера Стефано Капони, врача, живущего возле пруда, есть книга Евклида о весе»; «у наследников магистра Джована Гирингелло есть работы Пелакано»[244].
В области оптики и перспективы Леонардо упоминает физика Фацио Кардано, также профессора университета Павии и редактора вышедшей в 1482 году «Общей перспективы» Джованни (Джона) Пэкхэма. Мессер Фацио показывает ему трактат о пропорциях арабского математика Аль-Кинди с комментариями Джованни Марлиани и книгу правоведа из Павии Джованни Таверны. Однако Леонардо, успев к тому времени завладеть его изданием Пэкхэма, сначала составляет набросок конспекта этой книги и трактата Евклида[245], потом пытается перевести латинское введение, но вскоре бросает столь непростую задачу[246].
Многие из упомянутых имен – Марлиани, Кардано, Таверна, Гирингелли, – судя по всему, принадлежат к кругу наиболее образованных людей Павии. Там же работает и «мастер Джованни Францезе», то есть Жан Пелерин, известный как Путник, автор трактата «О живописной перспективе». Из Павии и герцогский врач Николо Кузано, бывший в 1486–1499 годах университетским профессором. Впрочем, куда более явным указанием на переезд Леонардо в Павию является приведенная все в той же памятке ссылка на библиотеку Висконти – Сфорца, хранящуюся в тамошнем замке, и на рукопись фундаментального труда, сыгравшего важнейшую роль в развитии его взглядов на перспективу, – «Оптики» польского ученого Эразма Витело, известного в Италии как Вителлионе или Витолоне: «Найти в библиотеке Павии Витолоне, где речь о математике». Замковая библиотека не публичная, но Леонардо все же удается получить разрешение взглянуть на рукопись: прекрасный пергаментный кодекс со множеством схем и иллюстраций. Однако текст, к величайшему сожалению, оказывается ему недоступен из-за архаичного готического почерка и сложных латинских терминов. Остается только закрыть том, коротко отметив на последнем листе Манускрипта B: «