А что может быть лучшим поводом для праздника, чем свадьба миланского герцога Джана Галеаццо Сфорца с Изабеллой Арагонской, дочерью герцога Калабрийского Альфонсо и Ипполиты Марии Сфорца? Таким образом, король Неаполя Фердинанд I и Франческо Сфорца приходятся невесте дедами, Лодовико Моро, брат Ипполиты, – дядей, а сам жених – двоюродным братом. Несмотря на вооруженные конфликты и взаимные предательства, все эти государи эпохи Возрождения – родственники.
Для Моро свадьба – политический жест огромного значения, способ, не ослабляя контроля над племянником, сблизиться с Неаполитанским королевством. Соглашения с королем Фердинандом удалось достичь в августе 1488 года, а в числе его творцов – доверенный советник герцога, Пьетро ди Джованни да Галларате или Галлерани, в 1458 и 1479–1480 годах бывший послом Милана при неаполитанском дворе.
Там, в Неаполе, продолжают ткать дипломатическую ткань Сфорца его сыновья. Старшему, Филиппо, предстоит вместе с неаполитанским послом Симонетто Бельпратом доставить в Милан вожделенный дар короля: роскошную цепь рыцарского ордена Святого Михаила, известного как орден Горностая, пожалованную Моро еще в ноябре 1486 года.
А вот дочь Галлерани Бьянка, напротив, отправится в Неаполь, чтобы 25 июня 1489 года выйти замуж за камергера герцога Альфонсо, пизанца Раньери Гуаланди, от которого родит двоих детей, Альфонсо и Изабеллу – после преждевременной смерти отца им предстоит расти при арагонском дворе под опекой самого короля.
Известие о пожалованном ордене немедленно распространяется политической пропагандой Сфорца. Флорентийский поэт Беллинчони, с 1485 года также обосновавшийся в Милане и теперь отправленный с посольством Сфорца в Неаполь, превозносит герцога, обыгрывая контраст между его прозвищем («мавр») и белоснежным мехом горностая: «И Мавру италийскому дан белый горностай […] и в мехе горностаевом, хоть черно его имя»[269].
Абсолютно ему доверяя, Моро назначает Беллинчони постельничим Джана Галеаццо, по сути приставив шпионить за каждым шагом и помыслом племянника.
В стихах Бернардо, тем не менее, чаще славит не Моро, а самого юного герцога Миланского, привечающего при своем изысканном дворе музыкантов и певцов, гуманистов, врачей и архитекторов, среди которых впервые упоминается имя флорентийского художника, настолько выдающегося, что его считают новым Апеллесом: «Был из Флоренции сюда Апеллес привезен»; причем в заметке на полях указано даже имя: «Магистр Лионардо да Винчи»[270].
А в сонете, прославляющем четырех выдающихся деятелей двора Сфорца – медальера и ювелира Кристофоро Фоппу, известного как Карадоссо, гуманиста Джорджо Мерулу, уроженца Алессандрии, и оружейника Джаннино Альбергетти, – поэт заявляет, что «рисунка винчевского и его цветов / и новые, и древние страшатся»[271].
В общем, Леонардо наконец-то признан при дворе как живописец, а не только в качестве музыканта, инженера и устроителя празднеств. Как же это случилось? Вероятно, произошло нечто, радикально изменившее их отношения с Моро.
Уже в течение нескольких лет Лодовико влюблен в совсем юную девушку – дочь покойного аристократа Фацио Галлерани, опекуном которой он стал в 1481 году, когда Чечилии было всего восемь лет. И хотя в 1483 году он успел официально обручить ее с Джованни Стефано Висконти, в чем 9 июля 1485 года признавался в письме брату, кардиналу Асканио: «Хорошо, что я уже обручил ее недавно с молодым миланцем знатных кровей, настолько честным и благородным, что лучшего не стоит и желать»[272], – герцога охватила необузданная страсть.
Лодовико совсем потерял голову и, желая запечатлеть любимый образ прежде, чем его исказит неумолимое время, просит Леонардо написать портрет девушки, на тот момент едва пятнадцатилетней.
Мы можем только догадываться, как именно был сформулирован этот запрос – вероятно, первый настоящий герцогский заказ художнику. Возможно, увидев «Мадонну в скалах», Моро разглядел в лице улыбающегося ангела черты своей Чечилии и теперь поручает Леонардо создать ее портрет в той же позе, с тем же взглядом и той же двусмысленной улыбкой.
Рисовать Леонардо начинает с погрудных эскизов в различных позах[273]. В превосходных набросках девушки, поворотом головы напоминающей ангела в «Мадонне в скалах», между широко посаженными томными глазами которого и блуждающей улыбкой нетронутые области эффектно чередуются с идеально проработанной светотенью[274], он, похоже, главным образом пытается уловить движение, жизнь.
На другом рисунке, воссоздающем позу Джиневры де Бенчи, Леонардо тщательно прорабатывает положение ее (утраченных) рук[275]. Переход к полноценной картине происходит уже в так называемой «Даме с горностаем»[276].
По сравнению с предварительными этюдами в живописной версии «Дамы с горностаем» девушка развернута зеркально и уже не косится с намеком на зрителя, а просто смотрит куда-то в сторону, без всякой неопределенности.
Ее прикрытые прозрачным чепцом волосы и роскошное платье символизируют приход в Милан (возможно, через Неаполь) испанской моды. Надушенное драгоценное ожерелье из темного янтаря источает изысканный аромат. Тонкая рука в непроизвольном жесте, то ли ласкающем, то ли властном, тянется к жертве – выгнувшемуся дугой белому зверьку, традиционно отождествляемому с горностаем, каждая черта которого находит отражение в фигуре молодой женщины, словно передразнивая ее: нервное движение лапы и руки, дугообразные линии профилей, устремленные в одну сторону взгляды. Разумеется, горностай – прежде всего политическая аллегория, напоминающая о пожаловании Моро орденской цепи, но он может подразумевать и другие значения. Название животного, по-гречески γαλῆ (гале), на самом деле может отсылать к фамилии, которую носит Чечилия: похожий лингвистический фокус Леонардо уже проделывал с портретом Джиневры. Более того, в средневековых бестиариях говорится, что горностай скорее предпочтет умереть, чем запятнать свой мех грязью при побеге, и потому он интерпретируется как символ целомудрия и чистоты – добродетелей, похоже, не слишком близких герцогу и девушке.
Наконец, если проецировать на этого зверька в женских руках фигуру самого Лодовико, очевиден и эротический посыл: хищник, ставший добычей, теперь полностью во власти любовницы.
Чудесный портрет, задуманный как образ для личного поклонения, вскоре становится объектом восхищения коллективного, ставшего известным и вызвавшего зависть при других итальянских дворах. Что только подтверждает гипотезу о двойной аллегории: политической и эротической.
Это прекрасно понимает все тот же Беллинчони, который в своих стихах не преминет прославить прекрасную Чечилию, а также плод ее любви к Моро, маленького Чезаре, родившегося в 1491 году[277]. В своем сонете «К портрету мадонны Чечилии, написанному Леонардо» поэт разыгрывает диалог с Природой, которая сердится и завидует, ведь да Винчи изобразил девушку столь прекрасной, что взгляд ее лучистых глаз сумел затмить сам лик солнца[278].
9Гигантский конь
Милан, 1489 год
Брак Изабеллы Арагонской и Джана Галеаццо Сфорца заключен 23 декабря 1488 года в Неаполе по доверенности. В начале 1489 года невеста в сопровождении послов Сфорца и вездесущего поэта Беллинчони отправляется морем в сторону Генуи. Плаванье проходит неудачно, путешественников мучают штормы и морская болезнь.
Только 25 января кортеж прибывает в Тортону и, проскакав по украшенным гирляндами улицам, мимо фигур гигантов и Геркулеса, попадает в замковый двор, убранный по приказу Моро разноцветными драпировками. Здесь их встречает управляемый ребенком автомат: конный воин-эфиоп (мавр) в белом одеянии, вскидывающий руку в знак приветствия. Гости проходят внутрь, где уже ждет накрытый стол. Во время грандиозного банкета, устроенного большим поклонником Античности казначеем Бергонцио Боттой, мифологические персонажи, включая целый сонм речных и озерных божеств, воздают Изабелле почести. Вскоре начинается полноценное представление: Орфей в окружении стайки амуров исполняет на лире свадебную песнь, следом шествуют Грации, Юнона – покровительница брака, Фама-Слава и Меркурий, аллегория Верности побеждает Бесстыдство, а в комическом финале вывозят пьяного Силена. Однако торжество, которое должно было произвести впечатление на гостей и помочь Моро заручиться их благосклонностью и поддержкой перед отъездом в Милан, выходит скомканным: бедняжка Изабелла попадает под сильный ливень, а сама церемония испорчена ссорами и недоразумениями[279].
Из Тортоны кортеж направляется в Виджевано, а 1 февраля, прибыв наконец в Милан, торжественно вступает в замок Сфорцеско. Один из дворов задрапирован синим сукном, декорированным гирляндами из плюща и лавра, а также фигурами кентавров и лесных божеств, в другом выстроен портик, поддерживаемый семью колоннами «de zenevro», то есть в виде кустов можжевельника. Остальное не во власти Моро: свадьба переносится на следующий год, поскольку невеста должна соблюдать траур по матери, Ипполите Марии Сфорца. Дурное предзнаменование, омрачающее судьбу и самой несчастной Изабеллы.
От всей лихорадочной подготовки к торжествам у Леонардо осталось лишь несколько рисунков из Манускрипта B: временные декорации, драпировки, аллегорические сюжеты, переносные сцены, можжевельниковый портик и «праздничный тибуриум»