не имея, можно сказать, ничего и мало работая, он всегда держал слуг и лошадей, которых очень любил предпочтительно перед всеми другими животными, с каковыми, однако, обращался с величайшей любовью и терпеливостью». Леонардо буквально сорит деньгами. Получив очередную выплату, он тут же тратит ее, и тратит щедро: содержит слуг, учеников, лошадей, покупает роскошную одежду, кормит и поит всю эту ораву. Свою лепту вносит и Салаи, обшаривая карманы учителя. Когда же деньги заканчиваются, в мастерской наступает привычная еще по Флоренции бедность: чтобы продержаться до конца месяца, приходится затягивать пояса, урезая даже самые незначительные расходы.
Самое удивительное, что Леонардо, сын нотариуса и внук торговца, художник и инженер, более-менее преуспевший при герцогском дворе, в свои сорок по-прежнему обращается с деньгами, как последний поденщик или дремучий крестьянин: прячет монеты по углам, вероятно, разложив по номиналу в разные мешочки и кульки в том же виде, в каком получает их в казначействе или в кассе Фабрики собора. Он словно не замечает, что вокруг уже новый мир, мир нематериальных финансов, и капиталами теперь распоряжаются при помощи векселей или записей в учетных книгах банков и их корреспондентов. Ведь того, что не запишешь, и не существует.
Так, например, в июле 1492 года он достает из сундука, который теперь запирает на замок из-за непредсказуемости Салаи, мешочки с монетами и принимается их пересчитывать, на ходу переводя номиналы в принятые в Милане единицы измерения – имперские лиры: «В день 10 июля 1492 года. Флоринами: 135, 445 лир / серебряными динарами 6 солидов <…>, 112 лир 10 сольди / золотыми динарами 5 1/2 солида, 201 лира 12 сольди / золотыми дукатами – 9 и 3 скуди, 53 лиры / всего 811 лир».
Эти расчеты записаны сангиной, которой Леонардо обычно пользуется для коротких заметок и зарисовок, на последнем листе тетради, где среди орнаментальных мотивов из переплетающихся узлов возникает, и вовсе не случайно, аллегория неблагодарности: «Дерево питает огонь, который его пожирает», и горькое размышление о добродетели и богатстве: «Не проси богатства, которое можешь утратить. Добродетель есть истинное благо и истинная награда своего обладателя. Ее нельзя утратить, она тебя не оставит, если только сама жизнь не покинет тебя раньше. Владеющий же благами мирскими вечно чувствует страх потерять все, что имеет, тем самым выставив себя на позор и посмеяние»[352].
Итоговая сумма кажется значительной: более 800 имперских лир, что примерно равно 200 дукатам. Ровно столько, сколько предусмотрено контрактом на «Мадонну в скалах» (правда, там пришлось бы делиться с двумя другими художниками). На самом же деле не так уж и много, особенно если учесть, что это все деньги, которые Леонардо сумел отложить за десять лет в Милане.
В памяти еще живы кошмары неопределенности флорентийского периода. И убежденность в том, что добродетель есть истинное благо, что она надежнее и безопаснее «мирских благ», – слабое утешение. Кое-какие «блага», наверное, не помешали бы.
27 сентября 1492 года в дверях мастерской вновь возникает мастер Томмазо, он же эксцентричный Зороастро, спутник Леонардо по путешествию десятилетней давности: «Мастер Томмазо вернулся и до предпоследнего дня февраля станет работать на себя»[353]. «Работать на себя» означает, что Леонардо предоставляет ему полную свободу действий в обмен на жилье и некоторую помощь. Томмазо более не ученик или не подмастерье, а независимый мастер или, лучше сказать, старый друг.
Решив над ним подшутить, Леонардо заказывает Томмазо нелепый наряд из дубовых листьев с «галловыми орешками», так что к его многочисленным прозвищам («Зороастро», переделанное в «Алебастро» и «Кьялебастро», а также «Индовино», «Прорицатель») добавилось еще и весьма двусмысленное «Галлов орешек».
Впрочем, священный трепет по отношению к каждому живому существу разделяют оба друга. Зороастро не убил бы блоху, он не ест мяса, одежду носит только из льна и других тканей растительного происхождения, а кожу, шкуры и меха зовет мертвечиной.
При содействии Зороастро, знакомого с разнообразными приспособлениями для литья и обработки металлов, Леонардо продолжает работы над памятником Сфорца.
12 октября в Милан приезжает Джулиано да Сангалло, один из величайших архитекторов эпохи Возрождения, долгое время находившийся на службе у Лоренцо Великолепного. Он должен представить Лодовико Моро план большого дворца, который герцог желает построить. Заодно Сангалло обсуждает с Леонардо технические проблемы отливки столь большой статуи.
К концу 1493 года проект практически завершен. Кое-что уже можно посмотреть в Корте-Веккья – не всем, конечно, только Моро и придворным сановникам. «Земляная», то есть сделанная из необожженной глины, модель представляет собой коня высотой 12 локтей (более 7 метров).
Леонардо готов приступить к отливке, нужно только дождаться, пока соберут достаточное количество бронзы. За несколько дней до Рождества в записной книжке, посвященной проекту, он отмечает последнюю дату: «20 декабря 1493 года завершаю я отделку коня, пока без хвоста и [лежащего] на боку»[354].
Подробностей разработанных технических решений в записных книжках нет, однако их основные принципы расходятся достаточно широко, по крайней мере среди инженеров и «бомбардиров»: даже в грядущем столетии о них по-прежнему будут вспоминать с восхищением. Наилучшим из них, вероятно, следует признать использование не одной, а сразу нескольких последовательных печей, которые могли бы плавить огромную массу металла одновременно[355].
18Учиться у природы
Ломбардия, 1491–1493 годы
Как-то утром во двор Корте-Веккья, к изумлению подмастерьев и учеников, привозят целый мешок камней: «множество раковин и источенных червями кораллов, еще прилепленных к скалам»[356]. Леонардо терпеливо объясняет каждому, что камни эти были некогда живыми существами и лишь потом окаменели. Другие окаменелости и кораллы он находит сам во время поездки в Монферрат[357].
Что в этом необычного? Леонардо сразу отмечает, что эти окаменелые останки морских животных он велел привезти с холмов, окружающих Парму и Пьяченцу, где теперь, разумеется, никакого моря нет; однако этого достаточно, чтобы представить себе историю мира в его вечном преобразовании. Как говорил Овидий в «Метаморфозах»: «Там, где суша была, пребывали и море и воздух».
Кажется вполне вероятным, что даже в период наиболее напряженной работы над памятником Сфорца Леонардо по старой привычке отвлекается на множество посторонних дел.
Так, например, взглянув однажды на закате с башни Корте-Веккья в сторону озера Маджоре, он пишет, что был совершенно зачарован облаком «в форме величайшей горы, полной раскаленных скал»[358]. Порой же просто уезжает куда-нибудь к границам герцогства, пользуясь случаем присоединиться к инспекциям, возглавляемым другими герцогскими чиновниками и инженерами – Браманте или гуманистом Доменико делла Белла по прозвищу Макканьи, автором латинского «Описания озера Вербано»[359], посвященного Гаспаре Висконти и отпечатанного в Милане в 1490 году. Присоединиться, разумеется, не просто ради прогулки.
В 1493 году Браманте в сопровождении инженеров и «бомбардиров» осматривает мост в Креволе, местечке в Валь д’Оссола, – слабое место в обороне, откуда Сфорца регулярно грозят швейцарские набеги. Но куда больше, чем война, Леонардо интересует, как живут и работают люди.
В Домодоссоле, пораженный функциональностью водяной мельницы, он зарисовывает ее колесо и отправляет набросок во Флоренцию Бернардо Ручеллаи (как об этом напишет Бенвенуто ди Лоренцо делла Вольпайя, сын инженера, сменившего Мармокки на посту хранителя башенных часов Палаццо Веккьо: «Копия приспособления, сделанного крестьянином из Домдассоли, которую Лионардо да Винчи прислал Бернардо Ручеллаи из Франции»[360]).
Исключительно точное описание одного из таких путешествий дает нам лист из Атлантического кодекса. Поздней весной Леонардо выезжает из Лекко – вероятно, в сопровождении герцогского управляющего Амброджо де Феррари, который хочет запастись лесом в долине Троццо, нынешней Вальварроне. Он едет в Вальсассину, стратегический регион герцогства, известный железными, медными и серебряными рудниками. Леонардо скрупулезно записывает названия всех посещенных мест, их геологические и ботанические особенности, а также «достопримечательности»: водопад в Фьюмелатте, что на противоположном берегу от Белладжо и виллы Маркезино Станга, горы над Лекко, вершину Гринья и так далее до самого Бормио и Вальтеллины (которую называет «Вольтолина»), где водятся горностаи: «За озером Комо в направлении Алеманьи, у впадения в него реки Меры, лежит долина Кьявенна. Горы здесь очень высокие, много крупных голых скал. В этих горах обитают водоплавающие птицы, именуемые бакланами, растут лиственницы, ели и сосны, водятся лани, горные козлы, серны и грозные медведи. Наверх подняться невозможно, иначе как на четвереньках»[361].
Сомнений нет: Леонардо страстно влюблен в горы, ему хочется взойти на вершину, пусть даже карабкаясь на четвереньках, и взглянуть на мир сверху. Однажды он даже поднимется на одну из вершин Монте-Розы, в то время называвшейся Монбозо.