Это самый важный этап физических исследований Леонардо после «начал механических», представленных в Мадридском кодексе I. Анализируя баллистику снарядов (ядра из бомбарды, арбалетного болта) и проводя опыты со скачущим мячом, он наглядно демонстрирует, что на каждый отскок расходуется часть силы, двигающей тело.
В своих исследованиях он придерживается средневековой механики, базирующейся на теории импетуса (импульса), противоречащей аристотелевской концепции антиперистаза, противодействия двух сил, хотя впоследствии и попытается примирить их на экспериментальной основе.
Под влиянием более современных авторов – Джордано Неморарио, Жана Буридана и Бьяджо Пелакани – Леонардо приходит к пониманию существования инерции. Изучение математики, в частности геометрии, кажется ему теперь основой для изучения мира, находящегося, как считается, в гармоничном равновесии, свободном от трения и сопротивления среды.
Отрывки из Евклида по-прежнему можно найти и в части Манускрипта I, датируемой 1497 годом, где завершается анализ первой книги «Начал», предпринятый в Манускрипте М, а также исследуются положения второй, третьей и десятой книг. Среди наиболее важных текстов здесь – исследование зависимости движения от сопротивления.
Леонардо даже позволяет себе нападки на так называемых «пропорционалистов», то есть ряд авторов, от Аристотеля до Альберта Великого и Альберта Саксонского, виновных в интерпретации явлений природы чисто умозрительным путем[476].
Следует, однако, помнить, что столь резкие нападки на «пропорционалистов» вовсе не означают, что в изучении движения Леонардо отказывается от пропорционального метода. Опыт, на который он ссылается как на определяющий фактор исследования, еще не играет той системообразующей роли, какую станет играть более века спустя, с появлением метода экспериментального.
Относящаяся приблизительно к тому же времени первая часть Манускрипта I содержит тексты о воде и проблеме движения, очередные цитаты и колонки латинской лексики из грамматики Перотти. Накопив огромное число подобных выписок из самых разных книг, Леонардо к концу века задумывает все более амбициозные научные трактаты.
Кое-какие из них, как свидетельствует Пачоли в посвящении к своей книге, в 1498 году уже можно обнародовать. Материал, конечно, еще не систематизирован и не готов к публикации, однако теоретическая часть «Трактата о живописи», касающаяся сравнения ее с другими видами искусства, похоже, завершена.
В 1498 году Леонардо под присмотром (точнее, пристальным контролем) герцогских чиновников продолжает расписывать покои замка Сфорцеско.
20, 21 и 23 апреля Гуалтьеро да Баскапе сообщает Моро о ходе работ над новым заказом: росписями под руководством Амброджо де Феррари трех небольших помещений и просторной залы на первом этаже квадратной северной башни. Относительно последней Гуальтьеро 21 апреля уточняет: «В понедельник будут сняты панели в большой зале, той, что в башне. Магистр Леонардо обещает полностью закончить ее к концу сентября, кроме того, за работой можно будет наблюдать, поскольку леса, которые он построит, займут не все пространство». А 23-го добавляет: «Большая зала от панелей освобождена, и в маленьких времени зря не теряют»[477]. По сути, художник попросту снял деревянные «панели» и вынес мебель, загромождавшую помещение – теперь придворные снова могут пользоваться залой, а сам он, забравшись на строительные леса, до конца сентября будет заниматься сводом.
Из всех декоративных композиций, придуманных Леонардо, эта роспись в большом зале замковой башни, явно вдохновленная Залой деревьев, устроенной Браманте во дворце Гаспаре Висконти, – одна из самых удивительных.
Из-под камней, предвосхищая маньеристскую идею «рукотворной природы», пробиваются могучие корни, древесные стволы с колонну толщиной тянутся к своду, скрытому головокружительным сплетением ветвей и листвы, сквозь которые проглядывают ягоды шелковицы, черного тутовника, чье латинское название, morus, самым очевидным образом намекает на заказчика, Лодовико Моро.
А что же стало с Чечилией, той, с кого Леонардо писал «Даму с горностаем», и с самим портретом? Прошло десять лет, теперь она – не только мать семилетнего Чезаре, родного сына Моро, но и знатная дама: выдав бывшую любовницу за дворянина Лодовико Бергамини, герцог подарил ей графство Саронно. Впрочем, утешение это слабое, ведь постель с Моро делит другая.
Чечилия живет как настоящая принцесса, ее боятся и уважают, у нее собственный двор и дворец в Милане, некогда принадлежавший злосчастному кондотьеру Франческо Карманьоле (ныне здесь, всего в паре шагов от пьяцца Кордузио, собора и Корте-Веккья, располагается знаменитый «Пикколо-театро»). И каждый день, глядя на себя в зеркало, Чечилия понимает, что стареет, тогда как девушка на портрете и насмешливо скалящийся зверек у нее в руках остаются прежними.
Но вот однажды приходит письмо из Мантуи. 26 апреля 1498 года маркиза Изабелла д’Эсте обращается к ней со странной просьбой: как можно скорее отправить портрет, исполненный Леонардо, с тем же конным нарочным, что передаст ей послание[478].
Просьба эта, по словам Изабеллы, вызвана спором о портретах кисти Джованни Беллини, которые она желала бы поставить в «парангон» с картиной, написанной Леонардо. Очевидно, несколькими годами ранее маркиза уже видела «Даму с горностаем», поскольку частенько навещала в Милане и Виджевано свою сестру Беатриче, законную жену Моро и «соперницу» Чечилии. Возможно, до нее также дошли слухи, что Леонардо написал портрет новой фаворитки герцога, Лукреции Кривелли.
Не исключено, впрочем, что настоящая цель этого «займа» – вовсе не «парангон». Желая сблизиться с Леонардо, Изабелла заходит издалека: почему бы не убедить его написать портрет настоящей аристократки, покровительницы искусств и литературы, а не какой-то любовницы, придворной проститутки? Столь ценный трофей чудесно дополнил бы коллекцию шедевров, собранных в ее кабинете-студиоло.
Понимая, что отказа божественная маркиза не примет, Чечилия смиряется. 29 апреля она отправляет портрет в Мантую, сетуя лишь на то, что фигура ее совсем не похожа на девушку, которую писал Леонардо, «поскольку портрет написан в том возрасте, когда я была еще неразвита, и образ мой с тех пор так сильно изменился, что, увидев нас рядом, никто бы и не подумал, что он написан с меня»[479].
«Парангона» не получилось: время, «пожирающее все сущее», не пощадило и прекрасной Чечилии.
28Мечты о Востоке
Генуя и Милан, 1498 год
В 1498 году политическая ситуация опять ухудшается. В ответ на союз Милана со Священной Римской империей в итальянские дела угрожает вмешаться Франция. Новый король Людовик XII подумывает снарядить военную экспедицию, чтобы захватить Неаполь, а заодно свести счеты с вероломным владыкой Милана. Владение этим герцогством, ключевой точкой экономической и политической географии полуострова, обеспечит французам уверенное господство над всей территорией Италии.
Встревоженный Моро снова привлекает Леонардо в качестве консультанта по военной архитектуре и инженерному делу. Особенно важной становится поездка герцога в Геную для осмотра порта, разрушенного 17 марта штормом, и посещения на обратном пути крепостей Ронко, Алессандрия, Тортона и Казале Монферрато. Даже много лет спустя художник-инженер по-прежнему будет вспоминать «руины, в которые обратилась часть генуэзского мола», и то, как под ударами стихии рвется даже металл[480].
Именно к той поездке в Геную относится, вероятно, один из самых темных и одновременно захватывающих эпизодов биографии Леонардо, поворот, едва не изменивший всю его жизнь, а заодно и сразу две великие культуры, европейскую и средиземноморскую.
Генуя того времени остается одним из немногих портов, имеющих привилегию торговать с Восточным Средиземноморьем, а после захвата Константинополя и открытого столкновения турок с Венецией – еще и единственным представительством Запада практически в самом сердце Османской империи: в квартале Пера (или Галата) на противоположном берегу Золотого Рога.
Дипломатические каналы обеспечивают в основном монахи-францисканцы, сохранившие за собой крупный монастырь в Галате. В конце века именно через них на Запад поступают предложения о работе для ученых, механиков, инженеров и архитекторов. Их ждет строительство целого ряда крупных объектов, в том числе мостов и крепостей, возведение которых султан Баязид II завершит в течение всего нескольких лет.
Прослышав о нуждах султана, Леонардо не раздумывая пишет ему письмо. Оригинал (ныне утерянный), вероятно, был передан с тем же эмиссаром, что сумел сблизиться с художником и продемонстрировать ему невероятные новые горизонты: скорее всего, францисканским монахом или генуэзским агентом, поскольку единственная копия документа, перевод на турецкий в реестре султанской канцелярии, утверждает, что письмо, написанное неким «неверным по имени Леонардо» (по-турецки «Lînardo adlu kjâfir»), было отправлено из Генуи 3 июля и четыре месяца спустя прибыло в Константинополь[481].
В этом занимательном, несмотря на всю свою краткость, тексте «неверный по имени Леонардо» обращается непосредственно к Баязиду II и, объявив себя его «слугой» и «рабом» (ритуальные формулы, вероятно, подсказанные генуэзским агентом), сообщает, что подготовил проекты ветряных мельниц и корабельных помп для выкачивания воды из трюмов. Узнав, что султан также намерен соединить Галату с Константинополем, однако дело это пока не движется из-за нехватки грамотных инженеров, Леонардо представляет ему свой проект – однопролетный мост, такой высокий, что корабли смогут проходить под ним, не убирая парусов. После чего, сыграв на опережение, предлагает уже совершенно невероятную идею сборного моста, который можно перебросить через Босфор, соединив тем самым Восток и Запад.