Вероятно, столь дерзкий заход окончательно убеждает султана, что «неверный по имени Леонардо» – сумасшедший или мошенник, ищущий поживы. Однако из Манускрипта L видно, что Леонардо действительно приложил немалые усилия, чтобы решить ряд проблем, связанных с проектами, описанными в письме султану: мы узнаем чертежи и описания ветряных мельниц, а также деревянных волнорезов и корабельной помпы для откачки воды: «укрепления, чтобы удерживать воду», «трубы для галер»[482].
Что касается моста через Золотой Рог, то достаточно одной короткой заметки и небольшого рисунка, чтобы наглядно доказать: Леонардо совершенно отчетливо представлял себе практическую возможность возведения однопролетного моста, чья гигантская масса будет распределяться на расходящиеся устои по обоим его концам: «Мост из Перы в Гостантинополь, шириной 40 локтей, высотой от воды 70 локтей, длиной 600 локтей, то есть 400 над морем и 200 с опорой на суше, сам себя поддерживая»[483]. В переводе на нынешние меры, однопролетный мост имел бы 23,75 метра в ширину, 40,852 метра в высоту и 350,16 метра в длину, из которых 233,44 метра – над водой Золотого Рога.
Судя по всему, Леонардо верит в положительный ответ из Константинополя. Об этом свидетельствует тот факт, что он спешно пытается выучить как турецкий язык, так и используемую турками арабскую письменность, и даже заносит, уже в другую тетрадь, арабскими буквами несколько слов, обозначающих «новшества» или «изобретения», что тоже может быть связано с письмом султану[484]. А также набрасывает (вероятно, воспользовавшись помощью того же генуэзского монаха, с которым отправляет письмо) приблизительный план Константинополя: его стены и башни, глядящие на Босфор, перекрестки улиц и античный ипподром[485].
Много лет спустя, во Франции, Леонардо запишет на одном из листов Атлантического кодекса, правда, уже латинскими буквами, несколько строк довольно необычного персидского или турецкого стихотворения, в котором говорится о заходе солнца: «Sanasin chinberi ivr / umane daldi ciar chalinde / giusta asi» (что в переводе звучит примерно так: «Диск солнца катится быстрее, как колесо ныряя в океан, но воды не вскипают»[486].
Задумавшись об отъезде, он перебирает места, где мог бы остановиться или найти убежище: «На Родосе 5000 домов»[487]. Родос на тот момент – последний бастион ордена рыцарей святого Иоанна, иначе госпитальеров, а его великий магистр, Фабрицио дель Карретто, завершает возведение кольца грозных стен; ему тоже вполне может понадобиться хороший инженер.
Силой воображения Леонардо путешествует по страницам книг, географических и научных текстов, описывающих геоморфологические характеристики, климатические различия и расписания приливов и отливов внутренних морей – например, Черного. Пользуясь таблицами Птолемея, поднимается по течению величайших водных артерий мира: Нила, рек Индии и Центральной Азии[488]. Потом составляет географическую карту Средиземноморья, от Испании до Черного моря, до Кафы, Таны в устья Дона и хребтов Кавказа, откуда явилась некогда его мать[489].
И, как обычно, пытается сочетать документальные сведения, полученные из книг, с практическим опытом человека, в самом деле побывавшего на Востоке: «Написать Бартоломео-турку о приливах и отливах в Понтийском море и спросить, таковы ли приливы и отливы в море Гирканском, иначе Каспийском»[490]. Речь о знаменитом путешественнике Бартоломео ди Джованни Гамберто, или «Бартоломео да ли Сонетти», венецианском капитане и авторе «Изоларио» – навигационной карты островов Эгейского моря, описание которых приводится в форме сонетов. Еще одна книга, скорее всего вошедшая в библиотеку Леонардо. Еще одно окно в мир, огромный и грозный.
Но есть в мечтах о Востоке и нечто совершенно неординарное. Разумеется, для Леонардо это лишь очередная попытка освободиться от затхлой атмосферы увядающего двора Сфорца, от мира, стоящего на грани гибели; выбор, как обычно, сделанный сердцем. Однако на сей раз в нем кроется и кое-что другое: ощущение решающего поворотного момента, отказ от западной, христианской цивилизации ради новых горизонтов, грандиозных инженерных и военных проектов в Османской империи. Чего он сможет достичь, имея практически неограниченные средства, предоставленные султаном? Насколько велика будет его новообретенная свобода? Какие восхитительные пейзажи подарит ему природа в самых отдаленных уголках Востока, где уже ждут реки, моря и океаны, и бескрайние равнины, и высочайшие горы на самом краю света, родные места его матери, Катерины?
29Городской виноградник
Милан, 1498–1499 годы
И все же мечта оборачивается пшиком. Ответа из Константинополя нет. В итоге Леонардо сдается, вернувшись в Милан, к своим обязанностям по надзору за сложной системой водных артерий, в первую очередь – судоходных каналов. В конце концов, управление водой – одна из его главных страстей, постепенно принимающая форму трактата по гидродинамике (применяемой как в гражданских, так и в военных целях). Он даже успевает составить список томов и написать несколько глав[491].
Задолженность двора перед Леонардо, судя по всему, оказывается весьма существенной, и чиновники казначейства, в связи с огромными расходами испытывающие нехватку наличности (деньги нужны не только на искусство и городское строительство, но и на оборонительные укрепления или привлечение наемников), вынуждены избавляться от некоторых активов, отошедших в герцогскую казну совсем недавно. Уж лучше бросить художнику кость, чем он снова решит сбежать.
Так Леонардо оказывается хозяином виноградника в пригородном квартале Порта-Верчеллина, раскинувшемся между Санта-Мария-делле-Грацие и Сан-Витторе.
Не исключено, что оформлению дарственной поспособствовал епископ Пьяченцы Фабрицио Марлиани, которого Моро, с папского разрешения, заставляет отказаться от земель, ранее принадлежавших монастырю Сан-Витторе. Проект бронзовых дверей для собора до сих пор не двинулся с места, однако страдающий подагрой епископ вполне мог решить хоть как-то вознаградить Леонардо.
Первый документ, подтверждающий его право собственности, датирован 2 октября 1498 года: в переписке между поверенными Моро (советником и главным казначеем Джованни Антонио да Ландриано, главой налогового управления Бергонцио Боттой и третейским судьей Гуальтьеро да Баскапе) и Габриэле де Суико (поверенным Элизабетты Тровамала, вдовы Луки Кротти) участок, дарованный художнику Моро, упоминается в числе нескольких смежных, переданных в казну 2 августа 1497 года[492].
Виноградник площадью примерно шестнадцать пертик[493] (в нынешних мерах – 200 на 50 метров, то есть один гектар) тянется вдоль рва Редефоссо, от моста, там, где дорога на Сан-Витторе пересекает канал, до церкви Сан-Джероламо-деи-Джезуати. Земля здесь недешевая, поскольку город расширяется, и в этом районе как раз строится множество новых зданий: прежде всего, резиденций элиты, особняков и садов герцогских чиновников. Например, по соседству находится дом конюшего Моро, Эванжелисты Роведини да Брешиа, и дворец герцогского камергера Мариоло де Гвискарди, проданный в 1498 году кардиналу Ипполито д’Эсте.
В тот же период, вероятно по заказу Галеаццо Сансеверино, Леонардо проектирует роскошный дворец. Рядом с набросками плана рукой заказчика, несомненно очень богатого человека, перечислены подробнейшие инструкции по расположению комнат и подсобных помещений: так, ему необходима «обширная комната для моих нужд», людская для многочисленной прислуги, «канцелярия» для ведения дел и конюшня на шестнадцать лошадей[494].
Невероятно, но только к 46 годам у Леонардо впервые появляется своя недвижимость. В отличие от отца, сера Пьеро, на протяжении многих лет непрерывно копившего «имущество», скупая дома и землю в окрестностях Винчи, сам он до сих пор еще никогда ничем подобным не владел и вообще старался держаться подальше от уз собственности и мыслей, которые те неизбежно влекут за собой. И теперь художника охватывает такое волнение, что он при первом удобном случае, вооружившись веревкой, колышками и инструментами, идет в виноградник и измеряет его вдоль и поперек, используя в качестве единицы миланский локоть: всего от моста Тинконе до ворот – 31 локоть, от моста до перекрестка – 23 с половиной локтя[495].
Леонардо еще не раз обследует свой виноградник, стараясь как можно точнее подсчитать, сколько за него можно будет выручить в случае продажи: расчеты сложные, поскольку миланская пертика делится на 1855 квадратных локтей, каждый из которых Леонардо оценивает в 4 сольди: «По 4 сольди за квадрат, а поскольку в пертике 1855 квадратов, пертика выходит в 371 лиру, то есть 92 3/4 дуката, тогда как 15 пертик стоят 1391 1/4 дуката». Сумма, прямо скажем, немалая.
В конце 1498 – начале 1499 года, когда война уже кажется неминуемой, а над головой Моро сгущаются тучи, бумаги Леонардо буквально пестрят подобными расчетами. Однако придворные Сфорца не обращают внимания на тревожные доклады послов и тайных агентов: окончательно погрузившись в беспамятство, они развлекаются празднествами и пирами.