С задачей отплатить маркизе за гостеприимство фра Лука справляется быстрее своего спутника: он сочиняет для Изабеллы небольшой, но весьма любопытный трактат о главном развлечении при дворе – «Об игре в шахматы» (также известный как «Отгоняющий скуку»)[515].
У Леонардо все куда сложнее. Изабелла понимает, что ожидать от него картины, подобной работе Мантеньи, не стоит: жанр ему не близок, да и сам художник, в отличие от своих собратьев, никогда не подчинится тягостной, прописанной до мелочей иконографии. А вот портрет – дело другое. Важно только, чтобы он был прекраснее, чем у Чечилии: в вопросах «парангона» красоты с женщинами спорить бессмысленно.
Отказать Леонардо не может. В ходе нескольких коротких сеансов позирования, возможно в том же студиоло, он свинцовым карандашом создает на большом листе бумаги, загрунтованном мелом, быстрый набросок в натуральную величину, который затем обводит углем, сангиной и желтой пастелью[516]. Разумеется, объясняет он маркизе, оставить этот рисунок в Мантуе нельзя, его придется забрать с собой: он послужит картоном для портрета, который Леонардо напишет позже, когда сможет вернуться к полноценной работе, будь то во Флоренции или где-либо еще.
Но Изабелла требует, чтобы мастер оставил ей хоть что-нибудь, и Леонардо вынужден воспользоваться картоном немедленно. Проделав отверстия по контуру, он при помощи угольной пыли создает авторскую копию портрета, которая останется в Мантуе и со временем станет источником других копий, более или менее точных. Кроме того, в копии у Леонардо есть возможность сразу исправить то, что в оригинале кажется серьезной анатомической ошибкой, – положение локтя и кисти.
Фигура Изабеллы изображена почти фронтально, руки лежат одна на другой, словно опираясь на балюстраду или, может быть, книгу, символизирующую интеллектуальные склонности маркизы. Однако на зрителя она не смотрит: лицо, такое же решительное и волевое, как на медалях Джана Кристофоро, предстает перед нами в профиль. И профиль этот вовсе не идеализированный, а вполне реальный, физически конкретный: высокий лоб, выдающийся нос, даже намек на темные круги под глазами и двойной подбородок. Изабелла не улыбается, ее губы сомкнуты, а нижнее веко чуть приподнято, словно взгляд сфокусирован на чем-то за пределами картины.
В этом образе больше не ощущается волшебной атмосферы застывшего времени, характерной для женских портретов Леонардо эпохи Сфорца. В его суровых чертах сквозят тревога, страх перед войной и насилием, пророческое видение старого мира, лежащего в руинах совсем рядом, за стенами рукотворного убежища, созданного Изабеллой для себя одной.
2От Венеции до Изонцо
Венеция, март 1500 года
Распрощавшись с Изабеллой, Леонардо направляется в Венецию. И едет он не с пустыми руками: в его сумке – письма от венецианских эмиссаров в Милане, рекомендующие его сенату Светлейшей республики как инженера и знатока военного искусства.
Это как нельзя более своевременно, ведь за последние месяцы положение всерьез осложнилось. И речь не о победоносной ломбардской кампании, в ходе которой венецианцы совместно с французами легко захватили Кремону, а о жестокой войне, развязанной в Леванте султаном Баязидом II.
Турки угрожают уже не только «морским владениям» Светлейшей, но и колониям на восточной оконечности материковой Европы. В августе прошлого года их внушительный флот атаковал и захватил процветающую Морею, разгромив эскадру капитан-генерала Антонио Гримани в битве при Зонкьо. Армия под предводительством санджакбея (губернатора) Боснии Скендера-паши в начале октября совершила набег на Фриули, разорив поселения за рекой Тальяменто и угнав в рабство тысячи жителей. Венецианский гарнизон по приказу наместника Андреа Дзанкани и лейтенанта Доменико Боллани трусливо укрылся в стенах крепости Градиска, и в итоге сопротивление туркам оказалось незначительным или отсутствовало вообще.
Когда опасность миновала, дож Агостино Барбариго незамедлительно отстранил струсивших чиновников, назначив 9 октября на пост наместника Пьеро Марчелло, а 12 октября на пост лейтенанта Антонио Лоредана, посла при французском дворе в Милане. Вернувшись в Венецию, Лоредан в конце года направился во Фриули, где в ожидании нового, еще более разрушительного набега немедленно принялся укреплять оборону.
13 марта 1500 года сенат решает направить кондотьера Джампаоло Манфрона с инженерами, мастером Алессио да Бергамо и мастером Дзордзи Спавенто, а также кастеляном Урбино Зуаном Лудовико да Имола с восьмидневной миссией по осмотру пограничных перевалов. Общее руководство возложено на патрициев Пьеро Моро и Анджело Бароцци, чьи отряды присоединяются к войскам Лоредана. По этому случаю Моро, в прошлом управляющий Арсеналом, демонстрирует кое-какие чертежи и «озарения» своих инженеров. Отправившись в путь 22 марта, комиссия 2 апреля направляет из Удине письмо, 5 апреля возвращается в Венецию и, наконец, 22 апреля представляет сенату отчет.
Именно поэтому Леонардо, вероятно по рекомендации Лоредана, и вызывают в Венецию. В официальных документах его имя не упоминается, однако в Атлантическом кодексе обнаруживается текст, свидетельствующий об участии художника в миссии к берегам Изонцо.
Это не что иное, как набросок отчета, адресованного членам сената или одной из его магистратур и втиснутого на один лист бумаги, сложенный в несколько раз, чтобы его было легче носить в кармане. Открывается он несколько раз переписанной и основательно переработанной преамбулой: «Преславные синьоры мои, тщательно изучив качество реки Изонтио и выяснив у селян, на каком участке земли со стороны [И]талии могут остановиться турки, случись им добраться до упомянутой реки, я пришел к выводу, что, даже если на реке они лагерем не встанут, их можно рассеять и уничтожить внезапным паводком на переправе»[517].
Леонардо лично осматривает местность, расспрашивает «селян» и изучает возможности для обороны на территории, казалось бы начисто лишенной естественных преград. Миновав мост в Гориции и добравшись до берегов Випавы («Мост в Гориции / Вильпаго»), он сразу понимает, что в этом месте в мощнейшее оружие, как оборонительное, так и наступательное, может превратиться сама река Изонцо: достаточно лишь согласовать изменчивость и непредсказуемость ее течения с мобильной гидротехнической системой, положение которой можно менять в зависимости от ситуации. Для этого достаточно установить в русле реки ряд заостренных свай, закрепив на них передвижные шлюзы, способные регулировать уровень потока, а затем увеличить напор воды до такой степени, чтобы вражеская армия не могла перейти реку вброд или даже была рассеяна и уничтожена «внезапным паводком».
Краткая инспекция Фриули надолго останется в памяти Леонардо. Пятнадцать лет спустя он вспомнит, как доставлял бомбарды водным путем через всю Венецианскую лагуну, из Лидо в Венецию, а после, по рекам Изонцо и Тальяменто, – в Градиску и Венцоне: «Бомбарды из Ли[д]о в Венецию так же, как я советовал в Градиске, что во Фриголи, и в Авинтьоне»[518]. А в 1517 году, уже во Франции, проектируя шлюзы для королевского дворца Роморантен, художник порекомендует аналогичную мобильную систему: «И сделай передвижной запор, как я устроил во Фриголи, из которого при открывании устремлялся бы поток, обн[аж]ая дно»[519].
13 марта, когда сенат голосует за отправку во Фриули инженерной миссии, Леонардо ожидает этого решения не в палаццо Дукале, а в куда более спокойной обстановке своей временной мастерской – вероятно, в гостевом доме для мирян при францисканском монастыре Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари, вместе с фра Лукой Пачоли. Добирается он и до обители доминиканцев, Санти-Джованни-э-Паоло, иначе Сан-Дзаниполо, – места, дышащего воспоминаниями о его первом учителе, поскольку именно на площади перед этой церковью стоит великолепный конный памятник кондотьеру Бартоломео Коллеони, последняя работа Верроккьо. Он завершен всего пару лет назад, и даже не самим мастером, скончавшимся в 1488 году, а венецианцем Алессандро Леопарди, которого теперь зовут «дель Кавалло» – как, впрочем, и весь район литейного цеха, аж до соседнего Каннареджо.
Художник тем временем наводит порядок в бумагах и рисунках, привезенных из Милана. В числе последних, явно выделяясь среди прочих, – эскиз портрета Изабеллы д’Эсте. Именно здесь его видит музыкант Лоренцо Гуснаго, известный также как создатель органов и музыкальных инструментов: занятие, не чуждое и Леонардо, вместе с Аталанте Мильоротти конструировавшим лиры да браччо самых необычайных форм.
Лоренцо, блиставший некогда при дворе Сфорца, несколько лет назад обосновался в Венеции и теперь ведет переписку с Изабеллой касательно поставок музыкальных инструментов для двора Гонзаги. В письме, датированном как раз 13 марта 1500 года, Лоренцо упоминает, что посетил Леонардо и видел портрет маркизы: «Нынче здесь, в Венеции, Леонардо Винчи, он показал мне портрет вашей светлости, очень схожий и столь великолепно исполненный, что лучше и быть не может»[520].
Гуснаго абсолютно убежден, что портрет Изабеллы в самое ближайшее время будет закончен. Однако на самом деле в те несколько недель, что Леонардо проводит в Венеции, он слишком увлечен другими делами, чтобы сколько-нибудь серьезно отдаться работе. Город в лагуне представляется ему вершиной роскоши и прогресса.
Пачоли показывает другу школу Риальто, где знакомит с авангардом местных интеллектуалов, среди которых представители древних патрицианских родов и торговой буржуазии, исследователи и преподаватели философии и гуманитарных наук, читающие и переводящие с греческого фундаментальные тексты, еще не известные ученому сообществу: трактаты по гидродинамике Герона Александрийского и Филона Византийского, труды Архимеда, Евклида и Аполлония Пергского. Вероятно, Леонардо не успевает встретиться с величайшим популяризатором античной культуры Джорджо Валлой, ушедшим из жизни 23 января.