образом и чертами схожий с герцогом Валентино в сияющих доспехах верхом на могучем жеребце из того же металла». Именно поэтому, приехав в Сиену, художник пытается нанять двух инженеров, специалистов в области литья и металлургии: «Паголо ди Ваннокко в Сиене / Доменико слесарь». Паоло ди Ванноччо Бирингуччо начинал еще у Мартини, а его сын Ванноччо, сам довольно известный архитектор, химик и литейщик, много лет спустя напишет о Леонардо и проекте отливки памятника Сфорца в своем трактате «Пиротехния»[587].
Сиена упоминается в Манускрипте L еще дважды: на одном листе присутствует лишь абрис колокола, подписанный «Сиена», другой изображает еще и фазы движения: «Сиенский колокол, то есть способ его движения и место крепления языка»[588]. Этот город, учитывая все богатство его инженерных знаний, от Такколы до Мартини, мог бы многому научить художника, но иных свидетельств крайне недолгого пребывания Леонардо в Сиене не найдено. Неизвестно, удалось ли ему спуститься под землю и взглянуть на удивительную сеть боттини – акведуков, построенных средневековыми инженерами, чтобы обеспечить город питьевой водой, или увидеть рукописи Франческо ди Джорджо, скончавшегося в 1501 году. Однако Витрувия в переводе на вольгаре и две редакции трактата по архитектуре, в том числе бесценный иллюстрированный пергаментный кодекс, который мы в последующие годы еще встретим в библиотеке художника, Леонардо точно сумел заполучить: возможно, предъявив совету грамоту Валентино и пообещав вернуть книги, когда закончит с ними сверяться[589].
В феврале Валентино спешно направляется из Сиены в Рим, чтобы согласовать с отцом, папой Александром VI, свою дальнейшую политику. Леонардо снова вынужден его догонять – на сей раз по той же виа Ромеа, что и два года назад, о чем свидетельствуют названия двух традиционных остановок на этом пути: «Аквапенденте и Орвието»[590]. Дорога эта прекрасно прорисована на подробной карте Лацио, переданной художнику другим герцогским инженером[591].
Впрочем, в Риме Леонардо задерживается очень ненадолго, воспользовавшись случаем навсегда порвать как с Валентино, так и с неопределенностью и изменчивостью жизни, отданной на милость фортуны.
Почти год он безостановочно колесил по дорогам, изъездил половину Италии, однако никакой особой пользы для своего искусства, исследований, здоровья, а возможно, и кошелька не извлек. Кроме того, после событий в Сенигаллии во Флоренцию был отозван Макиавелли: Синьория заподозрила секретаря в чрезмерной симпатии к тому, кто в будущем станет прототипом «Государя».
В ходе второго посещения Рима Леонардо, похоже, куда больше озабочен поисками нового покровителя. Так, заметка, сделанная незнакомой рукой на одном из листов Кодекса Арундела, оказывается подписью секретаря кардинала Гримани, с которым художник, вероятно, уже встречался в Венеции в марте 1500 или в Риме в марте 1501 года: «Стефано Илиджи, каноник Дульчиньо, слуга его высокопреосвященства кардинала Гримани в Санто-Апостоло»[592]. Под названием «Санто-Апостоло» здесь фигурирует район неподалеку от базилики Санти-Апостоли, где находится роскошная резиденция кардинала, Палаццо Венеция. Там же, возле базилики, располагается и Палаццо Колонна, жилище кондотьера Маркантонио Колонны, князя Салерно, также упомянутого Леонардо: «Маркантонио Колонна в Санкто-Апостоло»[593].
В Палаццо Венеция Леонардо может полюбоваться античной коллекцией кардинала, черпая вдохновение для более поздних рисунков муз и танцующих нимф, а возможно, даже написать для прелата пару небольших картин, указанных в описи 1528 года: «Голова мужчины в венке кисти Лунардо Винчи / Голова младенца кисти Лунардо Винчи».
В первых числах марта 1503 года Леонардо наконец ускользает из Рима и возвращается во Флоренцию.
Приехав, он по давней привычке составляет список неотложных дел[594]. На таможне застрял багаж, нужно купить пару новых сапог и плащ, отыскать старых друзей, которые могли бы ему помочь: некоего монаха из монастыря Кармине, Пьеро ди Браччо Мартелли, Сальви Боргерини и, не в последнюю очередь, патриция Франческо ди Пьерфилиппо Пандольфини.
Скитания и лишения последних лет вконец ослабили зрение художника. Ему уже за пятьдесят, он плохо видит вблизи и надеется сконструировать себе «держатель для очков», то есть новую оправу для линз, позволяющих ему читать и писать[595].
Однако сильнее всего Леонардо тревожит брошенный им Чезаре. Недаром первый пункт в его списке – «где Валентино». От мстительного герцога лучше держаться подальше: печальная участь Вителлоццо, задушенного в Сенигаллии, стала для художника хорошим уроком.
На другом листе рядом с именами двух военных, в прошлом состоявших на службе у Валентино, Паоло да Комо и капитана городской стражи Равенны Марко да Римини, теперь возникают имена флорентийцев: Латтанцио Тедальди, сера Покантино, Пандольфини, инженера Танальино, зеркальщика Россо, а следом упоминается «книга Беноцо» – вероятно, альбом рисунков художника Беноццо Гоццоли[596].
Аналогичный список в Манускрипте L заканчивается любопытным вопросом: «Сколько стоит полновесный флорин». Очевидно, после долгого отсутствия и множества политико-экономических потрясений у Леонардо возникла необходимость узнать обновленную стоимость флорина – скорее всего, чтобы обменять на них иностранную валюту, выданную в качестве оплаты. Рядом мы видим все те же сундуки, ожидающие прохождения таможни. Кроме того, следует вернуть несколько важных предметов: дорогой гобелен, чертежный прибор («циркули»), модель спасательного жилета («плавательный пояс»), купить альбом для рисования, чтобы снова заняться делом («книга чистых листов для рисования»), и немного угля, чтобы обогреть мастерскую в последние дни зимы, которая выдалась холоднее обычного. Нужно, наконец, заказать одежду взамен изношенной за последние месяцы, «зачинить», то есть подшить, подошву башмаков, купить перевязь для меча, теплый жилет на меху и дорожный берет («легкая шляпа»), который мы привыкли наблюдать на условном портрете Леонардо еще со времен Вазари. Именно таким флорентийцы видят соотечественника, наконец вернувшегося в город, как возвращаются из долгого странствия усталые паломники[597].
Из всех пунктов списка нас больше всего интересуют два имени, и каждое из них связано со словом «книга»: «книга Мазо / книга Джованни Бенчи». Впрочем, обратиться к старым друзьям Бенчи, членам семьи Джиневры, – шаг вполне естественный. Ситуация ведь и в самом деле непростая: Синьория с большим подозрением поглядывает на главного инженера Валентино, того самого, что, вероятно, помогал Вителлоццо Вителли и Пьеро де Медичи взбунтовать Вальдикьяну.
К тому же сервиты из монастыря Сантиссима-Аннунциата, удивленные внезапным отъездом Леонардо прямо в процессе работы над главным алтарем, не теряли времени даром: фра Дзаккария снова вызвал Филиппино Липпи, поручив ему алтарный образ «Успения». Вероятно, именно к этому эпизоду отсылают и стихи флорентийского поэта Уголино Верино: прославляя Филиппино как нового Апеллеса, он в то же время называет Леонардо новым Протогеном, античным художником, чья невероятная медлительность вошла в пословицу. Безусловно, талантом Леонардо превосходит всех прочих живописцев, древних и современных, однако, похоже, он не в силах оторвать правую руку от доски, которую расписывает, и потому за долгие годы работы едва успевает закончить единственную картину[598]. Пойдя на поводу у слухов, распускаемых современниками-флорентийцами, Верино использует здесь избитое античное выражение, но если бы он чуть внимательнее взглянул на Леонардо за работой, то непременно заметил бы, что кисть тот держит не в правой, а в левой руке.
В 1502 году, спешно покидая Флоренцию, Леонардо ехал налегке – вероятно, оставив все свои вещи, книги, картоны и инструменты в мастерской. И теперь, вернувшись, он опасается скорого выселения, ведь монахи вряд ли станут оплачивать его дальнейшие расходы. Тем не менее он упоминает несколько дорогих сердцу ценных предметов, которые необходимо вызволить и, возможно, заложить: «Шахматы / солонки / перечницы / шкатулки / старинные вазочки / ожерелья / светильники / подсвечники / ларчики / столики, инкрустированные яшмой»[599].
Несмотря на нестабильный доход, Леонардо по-прежнему безудержно сорит деньгами. Он не может отказать себе в удовольствии вкусно поесть: Салаи отмечает покупку вина, хлеба, яиц и четырех угрей, однако сам маэстро вписывает пряники и бирикокколи, сочные и очень дорогие гибриды абрикоса и сливы. И это не считая прочих расходов по возвращении: целых 42 сольди, выданных Салаи; застрявших на таможне сундуков; материалов для работы (карандаши, бумага, нитки), одежды и аксессуаров (пара туфель, бархат и сукно, заточка меча и кинжала); трат на поддержание огня в камине (дрова и уголь) или уход за собой (цирюльник). А в конце списка – еще две загадочные строчки: «Уплачено за кре[c]тик 20 сольди / за предсказание судьбы 6 сольди». То есть инженер, ученый, исследующий тайны природы, вдумчивый читатель Архимеда и Евклида тратит 20 сольди на распятие, которое можно повесить в спальне, и 6 сольди на то, чтобы какая-нибудь цыганка предсказала ему будущее, что кажется сейчас таким мрачным