», – это явно Мельци, которому мастер теперь доверяет закончить начатые им картины, вроде «Иоанна в пустыне», и первые самостоятельные композиции, вдохновленные мифологией и Овидием: «Флору» и «Вертумна и Помону».
Старейший из учеников – уже давно не «прекрасный юноша». Салаи скоро сорок, и он с вполне понятной досадой чувствует, что не может больше считаться любимчиком мастера. По вине этого интригана Мельци он совершенно отстранен от дел и не желает терпеть неряшливого, трясущегося старика, неспособного удержать в руке кисть, но продолжающего бредить всякой бессмыслицей – заумными геометрическими задачами или природными катаклизмами. Салаи отдал ему все: молодость, красоту, собственное тело… Но теперь довольно – он тоже имеет право на жизнь.
Он все чаще отлучается из замка, хотя по-прежнему принимает из рук неизменного Жана Сапена королевское жалованье. Но как же унизительно видеть, что оно меньше, чем у Мельци: 11 сентября 1517 года «Салай де Пьетредорен» получает 240 турских ливров; еще 60 «pour ceste foiz et non plus»[1032] выделено ему в бюджете на 1518 год, утвержденном 20 октября 1517 года; наконец, король милостиво отмечает его заслуги подарком в размере 100 экю: «A Salay serviteur de maistre Leonnard de Vince paintre du Roy la somme de cent escus d’or soleil dont le Roy nostre dit seigneur luy a fait don en faveur des services qui luy a faiz soubz sondit maistre»[1033]. Обращает на себя внимание и то, что казначей Сапен называет Салаи «слугой», в отличие от Мельци, который числится «дворянином», – очередное унижение.
Похоже, Леонардо смиряется с этим разрывом, напоследок поручив давнему спутнику крайне важное и щекотливое задание: передать королю последние шедевры – «Джоконду», «Святую Анну», «Леду» и «Святого Иоанна».
Речь идет не о продаже, а об исполнении негласного договора, который художник, скорее всего, заключил с Франциском I, приняв приглашение перебраться во Францию. Таким образом, весьма значительная сумма, которую ему обещает король, – не стоимость покупки, а всего лишь подарок. Леонардо, в свою очередь, оставляет всю сумму Салаи, словно долгожданное наследство. Сам он уже совсем скоро покинет эту юдоль скорбей, так какой ему прок от денег?
Впрочем, дальновидный Салаи давно готовится к этому дню. Он знает, что его ближайшее будущее – не во Франции, а на родине, в Италии, и хочет вернуться туда «благородным», а не бедняком или слугой. Судя по всему, он даже ухитряется ссудить 500 экю бывшему герцогу Массимилиано: в следующем году привыкший к парижской роскоши Сфорца в очередной раз окажется на мели и, не имея возможности выплатить долг, попросит у Салаи рассрочку, по 125 экю в год, которые и будет перечислять в Милан[1034].
Берет Салаи на заметку и флорентийский посол Франческо Веттори. Старый друг Макиавелли ищет хорошего художника, чтобы написать портрет будущей невесты Лоренцино Медичи, королевской племянницы Мадлен де ла Тур-д’Овернь, но затем, испугавшись чрезмерных запросов ушлого ученика Леонардо, отзывает заказ: «Один из этих учеников Леонардо да Винчи сейчас здесь, но они запрашивают не одну сотню дукатов»[1035].
В итоге вместо поездки в Овернь, чтобы написать портрет принцессы, Салаи в феврале 1518 года отбывает из Амбуаза в Милан, где 13 апреля дает в долг еще 400 гроссоне (480 лир)[1036], а также запрашивает ту гигантскую сумму, что была обещана королем за передачу картин Леонардо. Точнее говоря, платеж «pour quelques tables de paintures qu’il a baillées au Roy» будет подписан казначеем и главным инспектором финансов Миланского герцогства, уже знакомым нам Жаном Гролье, и внесен в утвержденный королем 13 июня 1518 года бюджет герцогства. Сумма выходит весьма приличная: 2604 турских ливров, 3 сольди и 4 денаро, что в пересчете равно 6250 имперским лирам, или примерно 1250 экю[1037].
Не исключено, что Гролье, страстный коллекционер манускриптов, знакомый с Леонардо еще по Милану, готов заполучить и другое сокровище, оставшееся в Кло-Люсе, – библиотеку и собственноручные записи художника. Однако приходится ограничиться картинами.
33И т. д.
Амбуаз, начало 1518 года
Холодной зимней ночью 17 января 1518 года, в праздник святого Антония Великого, перед замком Клу в честь короля снова ставится «Райское действо». По сравнению с 1490 годом новшество только одно: сюжет теперь разворачивается ночью, и подсвеченный свод имитирует звездное небо.
При помощи высоких деревянных лесов над садом натянуты нежно-голубые полотнища с золотыми звездами, обозначающими планеты, Солнце и Луну, а также 12 знаков зодиака; стоящие полукругом колонны украшены дорогими тканями, а с архитравов свешиваются фестоны из плюща. В центре – пространство шириной 30 и длиной 60 локтей с подиумом, отведенным для знатных дам: «Во-первых, весь двор был укрыт сверху полотнищами голубого цвета с золотыми звездами, схожими с небесным сводом, затем были главные планеты, Солнце с одной стороны и Луна – с другой, что представляло собой чудесное зрелище; Марс, Юпитер и Сатурн располагались по порядку с 12 небесными знаками <…> и, конечно же, были 400 канделябров, светивших так ярко, что казалось, будто им удалось прогнать ночь»[1038]. Разумеется, идея показать ночь внутри ночи, осветив ее бесконечными играми света, могла прийти в голову только Леонардо.
С приходом весны в Амбуазе снова начинается сезон празднеств. 3 мая одновременно отмечают крещение дофина и бракосочетание Лоренцино Медичи с Мадлен де ла Тур-д’Овернь[1039]. На широкой площади перед королевским замком воздвигают обращенную к северу триумфальную арку, увенчанную высокой колонной. Стоящая на ней обнаженная фигура держит в руках флаг: справа – королевские лилии, слева – дельфин, герб дофина. На одной стороне арки изображена саламандра с девизом Франциска I «Nutrisco et extingo»[1040], на другой – горностай с девизом новоявленного герцога Урбинского: «Potius mori quam foedari»[1041].
Леонардо он, конечно, напоминает о далеком времени, проведенном в Милане на службе у Лодовико Моро, награжденного орденом Горностая.
14–15 мая в память о битве при Мариньяно представляют также осаду и взятие замка, для чего используются уже опробованные решения аналогичной сцены, поставленной 14 июня 1507 года по случаю прибытия в Милан Людовика XII.
Декорации замка возводит Доменико Бернабеи да Кортона, ученик Джулиано да Сангалло, уже много лет служащий при французском дворе, а теперь сблизившийся с Леонардо на почве разработки самых невероятных архитектурных идей, которые он впоследствии реализует в замке Шамбор[1042]. Конструкция представляет собой «круглую раму с зубцами [высотой] с всадника, затянутую донизу холстами, расписанными под каменные стены», двумя башнями и «насыпью» – земляным валом высотой в человеческий рост, которому предшествует ров. По сути, речь идет о деревянных лесах с прибитыми к ним полотнищами и зубцами по гребню; фальконетах, стреляющих тряпками и бумагой; аркебузах и мортирах, выбрасывающих высоко вверх «надутые воздухом шары, которые, упав на площадь, к всеобщему величайшему удовольствию, подскакивали, не причиняя вреда: изобретении новом и великолепно исполненном» – то есть о практическом применении римских исследований Леонардо по расширению надуваемых тел, которые современники считали старческим чудачеством[1043].
Среди простонародья торжество пользуется настолько большим успехом, что собравшиеся рискуют быть затоптанными или задохнуться в толпе: «В великой тесноте и риском задохнуться из-за множества жаждущих увидеть долгожданное зрелище были и те, кто решался заплатить за возможность взглянуть на него такие суммы, что и подумать страшно; а хозяева домов без сожалений ломали крыши и сносили фасады, лишь бы сдать зрительские места, поскольку прибыль с лихвой покрыла ущерб от разрушений». Что же эти люди хотят увидеть? В первую очередь – своего героя, мальчишку-короля, покорителя мира, «в доспехах и шлеме с высоким плюмажем»; следом за ним – невероятные костюмы величайших людей королевства, капитанов этого притворного сражения: королевского оруженосца Бокале, Лоржа, Сент-Коломба, «одетого в парчовую куртку, расшитую бирюзой на зеленом поле»; затем – главного распорядителя двора Артюса Гуфье, Луи де Ла Тремуя и Жака де Шабанна де Ла Палиса «в расшитых серебром самаррах из серого бархата и серых же бархатных шляпах по немецкой моде, расшитых серебром, с серыми и белыми перьями».
Вероятно, именно эти удивительные костюмы мы можем видеть на последних рисунках, созданных Леонардо в Амбуазе[1044].
Но есть среди этих рисунков одинокая женская фигура, так называемая «Pointing Lady»[1045], совсем не похожая на карнавальную фантазию. Возможно, это просто видение, послание из будущего – или из далекого прошлого: например, образ матери, Катерины. Эфемерную, призрачную, в шунгитной дымке, ее нетрудно представить стоящей на фоне пейзажа: реки, водопада, леса. Ветер треплет волосы, заставляет складками полупрозрачного платья. Обернувшись к зрителю, как любящая мать или тайная любовница, она с улыбкой указывает левой рукой на то, чего мы не видим, но, возможно, видит Леонардо. Что же это?