[48]. Снаряды заплескали в воде. Высокие фонтаны, выше наших мачт, стали подниматься то справа, то слева. «Не стойте здесь», – сказал мне старший офицер, проходя мимо. Я стоял, облокотившись о фальшборт, и глядел на столб воды, взмывший в кабельтове от нас.
«Носилки!» – раздалось на палубе… мимо меня пробежали четыре матроса, одетых во все белое, с носилками в руках. Среди них я заметил Ромашина. С адмиральского мостика снесли тело. Я заглянул в побелевшее лицо убитого и не узнал его. Снаряд попал в заднюю мачту, пробил и зажег топ деревянной стеньги и разорвался. Начали тушить, но брандспойты не доставали. Унтер-офицер Вихарев, невзрачный, всегда незаметный, полез на мачту. Его мало беспокоил свист снарядов. Однако потушить не удалось. Вихарев слез и вскоре обуглившаяся стеньга со всем такелажем рухнула на мостик.
«Олег» повернул к японцам. Наконец-то сообразил Энквист, что его задача охранять транспорты. За «Олегом» последовали «Аврора», «Донской», «Мономах» и весь наш отряд.
Японцы уклонились, перенесли часть своего огня на крейсеры, однако, и нас не оставляли без внимания. Наши 47-мм пушки сыплют недолетами. Палуба у нас усиленно поливается во избежание пожара. Вода переливается из стороны в сторону. На крене доходит мне до щиколоток. Сапоги промокли, но не до этого.
Когда японцы отдалились достаточно, Энквист повернул на прежний курс. «Касаги», «Читосе», «Нийтака» и «Цусима» снова начали сближаться. Опять засвистали снаряды. «Урал» бросился под защиту «Алмаза». Трус! Японцы воспользовались замешательством и сосредоточили огонь по кораблям, представляющим столь выгодную мишень. «Алмаз» дрогнул. Старший офицер сбежал с мостика, осведомляясь, «где пробоина».
Оказалось, что нам перебило штаг (снасть, удерживающая мачту от продольного раскачивания).
Около «Урала» всплеснуло несколько раз. Корабль начал оседать носом. На мачте появился сигнал о бедствии.
«Светлана» подошла к нему и приказала передать команду на «Корею». Одну за другой спустили все шлюпки. Битком набитые, зацепляя одним веслом за другое, покинули они свой корабль. На палубе никого не осталось.
Но вот и «Светлана» клюнула носом. Отделившись от «Урала», вступила в свое место и, несмотря на пробоину, продолжала держаться в строю. С боку висел у нее на одних талях паровой катер. Передние перебило и он, свесившись кормой, почти касался воды.
Продолжаем маневрировать, вернее, бросаться из стороны в сторону, следуя движениям «Олега».
Броненосцы уже сделали один галс, приблизились к нам и снова легли на прежний курс.
Японские крейсеры, опасаясь двойного огня, оставили нас в покое. В тумане обрисовались японские броненосцы. Между нами заходили концевые корабли 2-го броненосного отряда.
Позади, отставая от всех, «Ушаков», далее тянутся остальные адмиралы. У «Сисоя» сильно горит между труб. «Ослябя» в колонне не видно. Несмолкаемый гул, огненные змейки и фонтаны свидетельствуют о том, что бой в самом разгаре.
Брошенный «Урал» грустно стоит в отдалении. Из труб вырывается пар. Кругом плавают обломки. «Свирь» спасает людей. «Смотри, как японца-то разделали», – обратился один матрос к другому. Я посмотрел по указываемому направлению и признал «Суворова». Броненосец весь в дыму, без мачт, с одной передней трубой… но вот и ее сбили. Черная масса кажется без движений. Я не стал разуверять матроса.
По временам мы сближались с крейсерами. Комендоры пригибали инстинктивно головы каждый раз, как снаряд проносился над нами. Попадая в воду, снаряды рикошетировали и с особым характерным взвизгиванием взмывали к небу, видимые глазом, похожие на вертящиеся крестики.
Оглушенный нашими пушками, я обратился за ватой к Поггенполю. Меня поразила бледность его лица. Быть может, и мое было таким же. Во рту пересохло, однако пить не хотелось, пробовал закурить – папироса показалась горькой.
Подошел Григорьев[49]. «Ну что, – обратился я к нему, – неважно?» Он покачал головой и сделал гримасу. Я не удержался от улыбки, которая сообщалась и ему. Откровенно говоря, Григорьев, постоянно трактовавший о превосходстве японского флота и о плохом личном составе нашего, казался мне трусливым. Однако ни малейшей робости, ни растерянности не прочел я в голубых глазах лейтенанта; спокойно отдавал он приказания, спокойно смотрел на столбы воды, подымающиеся по сторонам.
По временам наши пушчонки прекращали стрельбу – не было смысла без пользы расходовать снаряды. Отвратительное ощущение – подвергаться обстрелу, а самому не отвечать.
К одному из моих орудий подошел кондуктор. Отстранив комендора, он выстрелил в японцев и стал следить за полетом снаряда. Через полминуты, махнув рукой, пошел прочь. Из орудия перестали стрелять. «Прекратить стрельбу из 47-миллиметровых, – крикнул артиллерийский офицер П. П. Мочалин, спускаясь с полубака, – один перевод снарядам», – добавил он, подходя ко мне.
Не имея дела, Поггенполь и я стали слоняться по шкафуту. Инстинктивно мы заходили за кожух дымовой трубы, противоположный японским крейсерам. Защита плохая, но от осколков, рвущихся об воду (я сам видел, как снаряд, попавший в воду, дал высокий черный столб дыму; японцы кладут умышленно какой-то состав в свои снаряды, дающий черный дым при взрыве; эти черные столбы, подымающиеся то здесь, то там, помогают им корректировать стрельбу) недолетов, он мог еще предохранить. На одном из галсов, когда японцы находились позади нас, в правом коридоре раздались крики. Я перебежал с левого шкафута, и моим глазам представилась тяжелая картина: вся прислуга заднего 47-мм орудия лежала на палубе и стонала. Вода, разлитая в коридоре, была красного цвета. «Носилки, носилки!» – слышалось отовсюду.
Прибежали матросы и вскоре мимо меня пронесли несчастных. Я успел заметить ногу, болтающуюся на коже задом наперед, белую острую кость, торчащую из куска окровавленного мяса… Раненых снесли в кают-компанию. Снаряд попал в фальшборт изнутри. Пролетев мимо лейтенанта Саблина, движением воздуха уронил прислугу его орудий и разорвался у 47-мм пушки. Легко рвутся японские снаряды. Такой незначительной преграды, как стальной лист, оказалось достаточно. Осколками не только вывело из строя всю прислугу орудия, но разбило вельбот, срезало железную стойку, расщепило дверь адмиральской рубки, выбило стекла, пробило несколько бимсов и покрыло кучей дырочек и копотью палубу и рубку. Не понимаю, как она не вспыхнула.
Во время дальнейшей стрельбы узнал, что лейтенант Мочалин ранен и отнесен в каюту. Пойти к нему я не решился. Жутко переменять место во время боя, так и кажется, что вот тут-то, куда встал, непременно убьет.
Снаряды продолжают плескаться в воде. Я не могу наблюдать за японцами, так как мой бинокль вымочен волной, окатившей меня с ног до головы, когда я подошел к борту. Однако мне кажется, что среди ненавистных крейсеров не хватает одного трехтрубного «Нийтаки» или «Цусимы», зато с другой стороны появились старые однотрубные «Мацусима» и «Ицукусима».
Энквист, по-видимому, совершенно не знает, что ему делать; он вертится и бросается из стороны в сторону.
Мы попадаем между нашими кораблями и японскими броненосцами. Ясно видны типичные «Ниссин» и «Касуга». Стреляем в них из наших 75-миллиметровых..
Мимо нас проходит «Наварин»; правая передняя труба у него пробита. Густо валит черный дым. Башни повернуты к неприятелю. Желтые языки пламени с грохотом вырываются из орудий. Нос разрывает воду, поднимаясь и опускаясь на волне. Белые полосы пены бегут по сторонам. Людей не видно. Не раз проходим невдалеке от бесформенного «Суворова». Он уже не отвечает на огонь японцев.
«Урал» виднеется вдалеке. В том же беспомощном положении, с опущенным носом. Одна из труб перебита, из других идет легкий, уже последний пар.
Столбы черного дыма продолжают появляться то на том, то на другом из наших кораблей.
«Камчатка» получила снаряд в трубу и отстала. «Александр III» идет под креном. Постепенно меняя место, становится он концевым и поднимает сигнал: «Терплю бедствие». Дальнейшего не видно.
У «Иртыша» густой столб взвился на баке. В воздух полетели обломки. Транспорт осел носом, но продолжает следовать за нами.
Попадают ли наши снаряды в японцев? Не видно. Говорят, что один двухтрубный броненосец вышел из строя, но этого мало, это не утешение. Другое дело, если бы он затонул или тут же на глазах перевернулся. Солнце склоняется к горизонту. С нетерпением ждем темноты.
У двери в кают-компанию появляется доктор[50]. Весь в белом, совершенно спокойно смотрит он через свое пенсне. «Как вы думаете, могу ли я начать операцию?» – обращается он ко мне. «Подождите немного, еще не все кончено», – отвечаю я и тотчас же справляюсь о положении Мочалина. Рана оказывается серьезной, то есть безнадежной; осколком, величиной в пятак, ему перебило позвоночник и проникло в живот.
Через некоторое время захожу в каюту надеть тужурку – в кителе холодно. «Доктора, доктора», – слышу голос Мочалина. «Позови доктора», – обратился я к проходившему мимо Ромашину и, не заходя к Мочалину, вернулся на шкафут. Палуба покрыта дырочками. Осколком убивает командного повара и обрезает бухту стального троса. Подымаюсь на мостик. Командир, старший офицер и штурман следят за сражением и курят папиросу за папиросой. Сюда же принесено пиво. Я обратился к Чагину с вопросом, не знает ли он о судьбе «Ослябя». У командира в ушах вата, он ничего не слышит. Приходится кричать. Покачиванием головы отвечает он на мой вопрос.
Подходят наши миноносцы. «Буйный» сообщает, что у него находится раненный адмирал Рожественский. На «Бравом» стоит лейтенант Саблин[51] с «Ослябя», брат нашего[52]. Озабоченный до того судьбой брата, Саблин приходит в себя.