Schwarzwälder Kirschtorte; Урсула не понимала, кто все это съедает. Сама она, конечно, воздавала должное этим лакомствам.
Если дни, проведенные с Евой, могли показаться скучными, — это было ничто по сравнению с вечерами в присутствии фюрера. После ужина время тянулось невыносимо долго: в огромном, неприветливом Большом зале они слушали пластинки или смотрели кино (иногда и то и другое). Выбор, конечно, диктовал фюрер. Его любимыми музыкальными произведениями были оперетты «Летучая мышь» и «Веселая вдова». В первый вечер Урсула подумала, что на всю жизнь запомнит, как Борман, Гиммлер и Геббельс (а также их свирепые приспешники) с тонкими, змеиными улыбочками (опять же, видимо, Lippenbekenntnis) слушали «Веселую вдову». Урсула когда-то видела эту постановку на сцене университетского театра. В роли Ганны выступала ее близкая подруга. Могло ли тогда прийти ей в голову, что в следующий раз песенку «Вилья, о Вилья! Бродя по лесам…» она услышит на немецком языке, да еще в таком неописуемом окружении. Тот студенческий спектакль состоялся в тридцать первом году. Урсула тогда и не догадывалась, что ждет ее в будущем, а уж тем более — что ждет Европу. Фильмы крутили почти каждый вечер. В санаторий вызывали киномеханика, который с помощью специального устройства поднимал украшавший стену необъятный гобелен, сворачивая его в рулон, как штору, и открывал экран. Зрителям предстояло высидеть какую-нибудь невыносимую сентиментальщину, или приключенческую ленту американского производства, или, еще того хуже, «горный фильм». Урсула посмотрела «Кинг-Конг», «Жизнь бенгальского улана» и «Гора зовет».{122} В самый первый вечер шла «Священная гора» (опять горы, опять Лени).{123} Но, как открыла Урсуле Ева, любимой лентой фюрера была диснеевская «Белоснежка». Интересно, подумала Урсула, с кем же из персонажей он отождествляет себя: со злой колдуньей, с гномами? Не с Белоснежкой же, правда? Наверное, с принцем, заключила она (а было ли у него имя? бывают ли у таких персонажей имена или это просто роли?). С принцем, который разбудил спящую девушку, совсем как фюрер разбудил Германию. Только не поцелуем.
На рождение Фриды Клара принесла великолепно изданную книгу.
«Schneewittchen and die sieben Zwerge» — «Белоснежка и семь гномов», с иллюстрациями Франца Юттнера. Ее скульптора давно отстранили от преподавания. Они собирались выехать из страны еще в тридцать пятом году, потом в тридцать шестом. После «ночи хрустальных ножей»{124} Памела, ни разу в жизни не видевшая Клару, написала ей в обход Урсулы и предложила поселить ее у себя в Финчли. Но проклятая инерция, это всеобщее, как могло показаться, желание «переждать»… А потом преподавателя забрали и угнали на восток — для работы на каком-то заводе, как сообщили власти. «С его-то руками скульптора», — сокрушалась Клара.
(«Пойми, никакой это не завод», — написала Памела.)
По своим воспоминаниям, Урсула в детстве запоем читала книжки. Всякий раз она ждала не столько счастливого конца, сколько восстановления справедливости в этом мире. Сейчас она заподозрила, что братья Гримм ее дурачили: «Spieglein, Spieglein. an der Wand / Wer ist die Schönste im ganzen Land?»[59] Уж конечно, не эти личности, думала она вечером первого дня, устало обводя глазами Большой зал Берга.
Фюрер предпочитал оперетту опере, а комиксы — высоколобой культуре. Наблюдая, как он держит за руку Еву и вполголоса подпевает Легару, Урсула поразилась, насколько он зауряден (и даже глуповат), — не Зигфрид, а скорее Микки-Маус. Сильви не стала бы с таким церемониться. Иззи проглотила бы его и выплюнула не жуя. Миссис Гловер — как, интересно, поступила бы миссис Гловер? С недавних пор Урсула занимала себя тем, что пыталась угадать, как ее знакомые отнеслись бы к нацистским олигархам. Миссис Гловер, заключила Урсула, отходила бы их всех молотком для отбивания мяса. (А Бриджет? Да она бы, наверное, даже не посмотрела в его сторону.)
После окончания фильма фюрер оседлал любимого конька: это были живопись и архитектура Германии (он мнил себя несостоявшимся архитектором), «Кровь и почва»{125} (почва, вечная почва), его одинокий благородный путь (снова волк). Он — спаситель Германии; бедная Германия, его Белоснежка, будет им спасена, хочет она того или нет. Затем последовали рассуждения о здоровом музыкальном искусстве, о Вагнере, о его опере «Нюрнбергские мейстерзингеры», любимые строчки из либретто — «Проснись, уж новый день настал» (если он не умолкнет, скоро это будет очень кстати, подумала она). Потом он вернулся назад, к судьбе (его судьбе): как она переплелась с судьбой народа. Родина, земля, победа или крах (Какая победа? — недоумевала Урсула. Над кем?). Потом перешел к Фридриху Великому — она не уловила, потом к римской архитектуре, потом к отечеству.
(У русских говорится «Родина-мать» — это, как-видно, что-нибудь да значит, думала Урсула. А у англичан? Наверное, просто «Англия». На худой конец — блейковский «Иерусалим».{126})
И опять о судьбе и тысячелетнем рейхе. Снова и снова. Мигрень, еще до ужина подкравшаяся тупой болью, переросла в терновый венец. Урсула вообразила, как сказал бы Хью: «Да уймитесь же вы, герр Гитлер», — и вдруг до слез затосковала.
Ей хотелось домой. Ей хотелось в Лисью Поляну.
Как при королевском дворе, собравшиеся не могли разойтись, пока монарх не соизволит удалиться в опочивальню. В какой-то миг Урсула заметила, что Ева театрально зевнула, как бы говоря ему: «Ну, хватит уже, Волчок» (Урсула понимала, что у нее разыгралось воображение, но в такой обстановке это было простительно). В конце концов он, слава богу, сдвинулся с места, и собравшиеся тоже начали вставать.
Судя по всему, Гитлера особенно любили женщины. Они тысячами присылали ему письма, домашние кексы, подушки и подушечки с вышитыми свастиками, истово толпились вдоль дороги на Оберзальцберг (как отряд Союза немецких девушек, в котором состояли Хильда и Ханна), чтобы хоть одним глазком увидеть его в большом черном «мерседесе». Многие кричали, что хотят от него ребенка.
— Что они в нем находят? — недоумевала Сильви.
Когда она приехала в Берлин, Урсула сводила ее на парад — очередное мероприятие с бесконечным размахиванием флагами и выносом знамен, потому что Сильви изъявила желание «посмотреть на эту суету». (Как это по-британски — низвести Третий рейх до уровня «суеты».)
Улица пестрела красно-черно-белым лесом. «Уж очень резкие у них цвета», — произнесла Сильви, как будто речь шла о том, чтобы пригласить национал-социалистов для отделки гостиной.
С приближением фюрера возбужденная толпа стала безумствовать, оглушительно выкрикивая Sieg Heil и Heil Hitler.
— Неужели я единственная, на кого это не действует? — спросила Сильви. — Как по-твоему, что это: новый вид массовой истерии?
— По-моему, — ответила Урсула, — это «новый наряд короля». Мы с тобой единственные, кто видит, что король — голый.
— Клоун, — припечатала Сильви.
Урсула зашикала. Английское слово звучало почти так же, как немецкое, и ей совершенно не хотелось вызывать гнев толпы.
— Подними руку, — велела она.
— Я? — возмутился цвет британской женственности.
— Ты, конечно.
Сильви с неохотой вскинула руку. Урсула тогда подумала, что до конца своих дней будет помнить, как ее мать салютовала вместе с нацистами. Конечно, говорила себе Урсула по прошествии нескольких лет, дело было в тридцать четвертом, когда совесть еще не съежилась и не смешалась от страха, когда с глаз еще не спала пелена, заслонявшая близкие события. А может, это просто было ослепление от любви или банальное недомыслие. (Но Памела-то все увидела и все осмыслила.)
Сильви нагрянула в Германию с тем, чтобы присмотреться к новоиспеченному супругу дочери. Урсула могла только гадать, какие планы были у Сильви на тот случай, если зять не заслужит одобрения: опоить ее снотворным и затащить в Schnellzug? В ту пору они жили в Мюнхене — дело было еще до того, как Юрген получил назначение в Берлин, в Министерство юстиции, до того, как они переехали на Савиньи-плац, до того, как у них родилась Фрида, хотя Урсула уже ходила с животом.
— Подумать только: ты станешь матерью, — поразилась Сильви, как будто никак не могла этого ожидать. — Матерью немца, — задумчиво добавила она.
— Матерью новорожденного, — поправила Урсула.
— Хорошо, когда можно вырваться, — сказала Сильви.
Откуда? — не поняла Урсула.
В тот день они обедали вместе с Кларой, и та потом сказала:
— Стильная у тебя мама.
Урсула никогда не видела в ней особого шика, но допускала, что по сравнению с матерью Клары, фрау Бреннер, мягкой и рыхлой, как Kartoffelbrot, Сильви действительно выглядела картинкой из модного журнала.
После обеда Сильви выразила желание заехать в «Оберполлингер» и купить подарок для Хью. Все витрины универмага были размалеваны антиеврейскими лозунгами, и Сильви сказала:
— Господи, какая грязь.
Универмаг был открыт, но в дверях маячили двое ухмыляющихся штурмовиков в форме, одним своим видом способных отпугнуть любого покупателя. Но только не Сильви. Она спокойно прошагала мимо «коричневорубашечников», предоставив Урсуле подавленно плестись следом, — в вестибюль и вверх по лестнице, накрытой толстой ковровой дорожкой. Перед лицом коричневой формы Урсула изобразила карикатурную беспомощность и застенчиво пробормотала:
— Она англичанка.
По ее мнению, Сильви не понимала, что значит жить в Германии, но задним числом до нее дошло, что мать все понимала, и весьма отчетливо.
— А вот и обед.