— Если честно, мы просто надоели друг другу, — призналась она. — В браке это неизбежно.
Именно Иззи нашла Хью. «Сидел в шезлонге на лужайке». Плетеная садовая мебель давно сгнила; ей на смену пришел этот невыразительный шезлонг. Хью в свое время расстроился, когда в доме появились складные лежаки из деревяшек и парусины. Он и вместо похоронных дрог предпочел бы плетеный портшез. Какая только несуразица не лезла Урсуле в голову. Так даже легче, решила она, чем размышлять о том, что Хью больше нет в живых.
— Я подумала, он там заснул, — сказала Сильви. — Потому и не подходила. Врач установил, это был сердечный приступ.
— Он выглядел умиротворенным, — поведала Урсуле Иззи. — Словно не возражал против своего ухода.
Урсула считала, что он очень даже возражал, но промолчала, чтобы еще больше не расстраивать их обеих.
С матерью Урсула почти не разговаривала. У Сильви все время был такой вид, будто ей не терпелось выйти из комнаты.
— Не могу успокоиться, — говорила она, кутаясь в старый вязаный кардиган Хью. — Мне холодно, — повторяла Сильви, будто в шоке. — Мне очень холодно.
Мисс Вулф наверняка подсказала бы, что с ней делать. Может, напоить горячим сладким чаем, сказать слова утешения, но ни Урсула, ни Иззи не горели желанием предложить ей одно или другое. В душе Урсула понимала, что мстительность их не красит, но им было трудно справиться даже со своей скорбью.
— Я у нее немного поживу, — сказала Иззи; Урсула подумала, что это очень плохая затея, — вероятно, Иззи просто хотела пересидеть бомбежки.
— Вам бы продовольственные карточки получить, — проворчала Бриджет. — Объедаете нас почем зря.
Бриджет безутешно горевала по Хью. Урсула застала ее в чулане, всю в слезах, и сказала: «Мои соболезнования», как будто это Бриджет, а не она сама понесла утрату. Бриджет решительно утерла слезы фартуком и сказала:
— Пойду я, надо чай подавать.
Урсула задержалась в Лисьей Поляне только на два дня и почти все время занималась тем, что помогала Бриджет разбирать вещи Хью.
(«Я не могу, — говорила Сильви, — я просто не в состоянии». — «Я тоже», — вторила ей Иззи. «Значит, ты да я», — сказала Урсуле Бриджет.) Одежда Хью была такой жизненной, что невозможно было поверить в ее теперешнюю ненужность. Достав из шкафа костюм, Урсула приложила его к себе. Если бы Бриджет не забрала его со словами: «Костюм добротный, еще кому-нибудь сгодится», она заползла бы с ним шкаф и заперлась там навечно. Слава богу, Бриджет не давала воли чувствам. Можно было только восхищаться таким мужеством перед лицом трагедии. Хью наверняка бы ее похвалил.
Вещи упаковали в оберточную бумагу, перевязали бечевкой и отдали молочнику, который на своей тележке отвез их в Женскую королевскую добровольческую службу.
Горе сделало Иззи совершенно беспомощной. Она слонялась по пятам за Урсулой и терзалась воспоминаниями о Хью. Впрочем, каждая из них сейчас бередила себе душу, подумала Урсула, ведь примириться с его смертью невозможно, потому-то все и пытались воссоздать для себя его образ, а Иззи — больше всех.
— Никак не могу вспомнить, что он мне сказал при нашем последнем разговоре, — не унималась она. — И что я ему ответила.
— Это ничего не изменит, — устало выговорила Урсула.
В конце-то концов, чья утрата тяжелее, сестры или дочери? Но тут она подумала о Тедди.
Урсула попыталась вспомнить ее собственные последние слова, обращенные к отцу. Небрежно брошенное «До встречи», решила она. Последняя насмешка судьбы.
— Нам не дано знать, который раз — последний.
Эта банальность, адресованная Иззи, резанула даже ее собственный слух. Урсула, видевшая так много людского горя, окаменела сердцем. Если не считать того единственного момента, когда она держала в руках отцовский костюм (глупо, но она про себя называла тот случай «гардеробный миг»), Урсула задвинула мысли о смерти Хью в укромный уголок памяти, чтобы извлечь их оттуда, когда придет время. Может, когда выговорятся все остальные.
— Понимаешь, дело в том… — начала Иззи.
— Не надо, пожалуйста, — перебила Урсула. — У меня голова раскалывается.
Иззи забрела следом за ней в курятник: Урсула собирала яйца. Несушки истошно кудахтали — как видно, соскучились по заботам Сильви, Матушки Клуши.
— Дело в том, — не сдавалась Иззи, — что я должна тебе кое-что рассказать.
— Да? — Вниманием Урсулы завладела особенно усердная несушка.
— У меня есть ребенок.
— Что?!
— Я — мать, — сказала Иззи, не пожелав или не сумев скрыть излишний драматизм.
— Что?!
— Я родила. — Голос у Иззи дрогнул.
— Родила? В Калифорнии?
— Да нет же, — посмеялась Иззи. — Это давняя история. Я сама была ребенком. Мне тогда исполнилось шестнадцать. Рожала я в Германии — меня, как ты понимаешь, с позором отправили за границу. Это был мальчик.
— В Германии? Его отдали на усыновление?
— Можно и так сказать. Скорее, сбыли с рук. Этим занимайся Хью — не сомневаюсь, что он выбрал приличных людей. Но при этом ребенок сделался заложником случая. Бедняга Хью в то время был тверд как кремень, а наша матушка оставалась в стороне. Но главное вот что: он единственный знал фамилию той семьи, место жительства и все такое.
Куры подняли оглушительный гвалт, и Урсула предложила:
— Давай отсюда выйдем.
— Я всегда думала, — взяв Урсулу под руку, Иззи повела ее в сторону лужайки, — что в один прекрасный день наберусь храбрости и спрошу, что стало с ребенком, а потом, вероятно, сумею его разыскать. Моего сына, — добавила она, словно впервые примеряясь к этим словам.
У нее потекли слезы. На этот раз ее чувства, казалось, шли от сердца.
— А теперь Хью не стало, и я никогда не смогу отыскать моего малыша. Он, конечно, уже не малыш, он твой ровесник.
— Мой ровесник?! — Это не укладывалось в голове.
— Да. Но он — враг. Возможно, он сражается в воздухе… — (Они, не сговариваясь, посмотрели в голубое осеннее небо, свободное от друзей и врагов.) — …или в пехоте. Возможно, погиб или вот-вот погибнет, если не кончится эта проклятая война. — Иззи не сдерживала рыданий. — Возможно, его воспитали — боже упаси — как еврея. Хью не был антисемитом, наоборот, он близко дружил с этим вашим соседом, как его?..
— С мистером Коулом.
— Тебе известно, что делают с евреями в Германии?
— Силы небесные! — Откуда ни возьмись рядом с ними, как злая колдунья, появилась Сильви. — По какому поводу такие страсти?
— Поехали со мной в Лондон, — обратилась Урсула к Иззи.
Чем оставаться у Сильви — лучше уж под бомбежками люфтваффе.
Ноябрь 1940 года.
Мисс Вулф устроила для них небольшой фортепианный концерт.
— Для начала — Бетховен, — объявила она. — Я, конечно, не Майра Хесс,{160} но подумала, что всем будет приятно послушать.
И первое и второе было правдой. Мистер Армитедж, оперный певец, спросил мисс Вулф, сможет ли она подобрать арию «Мальчик резвый» из «Свадьбы Фигаро», и мисс Вулф, в тот раз особенно покладистая, сказала, что конечно же постарается. Их исполнение получилось вдохновенным («неожиданно мужественным», высказала свое мнение мисс Вулф), и никто не возражал, когда мистер Буллок (что неудивительно) и мистер Симмс (что весьма удивительно) затянули на ту же музыку непристойные куплеты.
— Я это знаю! — обрадовалась Стелла, имея в виду, очевидно, музыку, но не слова, потому что она лишь с восторгом подтягивала «Там-ти-там, там-ти-там, там-ти-там-там» и так далее.
Их пост недавно приобрел двух новобранцев. Первый, мистер Эмсли, бакалейщик, перевелся к ним с другого поста, когда лишился и дома, и лавки, и сектора. Как мистер Симмс и мистер Палмер, он был ветераном прошлой войны. Второе приобретение оказалось более экзотическим. Стелла, одна из «балеринок» мистера Буллока, призналась (охотно), что работает «артисткой стриптиза», а оперный певец мистер Армитедж заметил:
— Все мы тут артисты, душенька.
— Гнусный извращенец, — пробормотал мистер Буллок. — В армию его — там бы живо пришел в чувство.
— Сомневаюсь, — сказала мисс Вулф. (Напрашивался вопрос: почему дюжий мистер Буллок сам не призван в действующую армию?)
— В итоге, — заключил мистер Буллок, — собрались вместе жид, гомик и шлюшка — прямо как в анекдоте.
— Нетерпимость — причина всех наших нынешних бед, мистер Буллок, — мягко упрекнула мисс Вулф.
После гибели мистера Палмера у всех, даже у мисс Вулф, сдавали нервы. Обиды надо отложить до мирных времен, думала Урсула. Дело было, конечно, не только в гибели мистера Палмера: все они почти не спали, все каждую ночь подвергались смертельной опасности. На сколько еще хватит немцев? Навечно?
— Ох, не знаю, — вполголоса говорила ей мисс Вулф, заваривая чай, — ощущение такое, как будто кругом несмываемая грязь, как будто бедный старый Лондон никогда больше не будет чистым. Повсюду мерзость, понимаете?
В свете этого их маленький импровизированный концерт, который прошел в дружеской атмосфере, стал приятным исключением; похоже, за последнее время настроение у всех улучшилось. Мистер Армитедж после Фигаро исполнил без аккомпанемента, но с большим чувством «O mio babbino caro»{161} («Какой универсал, — сказала мисс Вулф. — Я всегда считала, что это женская ария») и сорвал бурные аплодисменты.
Затем их беженец, герр Циммерман, сказал, что почел бы за честь для них сыграть.
— А потом у нас будет стриптиз, да, лапушка? — спросил мистер Буллок Стеллу, которая ответила: «Как скажете» — и заговорщически подмигнула Урсуле.
(«Вечно мне строптивые попадаются», — жаловался мистер Буллок. И не раз.)
Мисс Вулф с тревогой спросила герра Циммермана:
— Неужели ваша скрипка здесь? Она в безопасности?
Обычно он не приносил ее на пост. Инструмент этот, как говорила мисс Вулф, представлял немалую ценность, и не только в материальном смысле: ведь вся семья герра Циммермана осталась в Германии и скрипка — единственное, что у него сохранилось от прошлой жизни. Мисс Вулф рассказывала, что у нее на ночном дежурстве был «душераздирающий разговор» с герром Циммерманом о положении в Германии.