Урсула слышала, как за окном щебечет птица, хотя уже был ноябрь. Наверное, война стала проклятьем не только для людей, но и для птиц. Как они выносили бомбежки? Множество птах погибло, думала она, — их бедные сердечки разрывались от грохота, а крошечные легкие — от взрывной волны. Наверное, они падали с неба невесомыми камешками.
— Ты, похоже, задумалась, — сказал Фред Смит. Подложив согнутую руку под голову, он затягивался сигаретой.
— А ты, похоже, чувствуешь себя как дома, — сказала она.
— Это верно, — усмехнулся он, наклонился к ней и, обняв за талию, поцеловал в затылок.
Они оба были черны от грязи, как будто всю ночь рубили уголь. Урсула вспомнила, как ее облепила сажа в тот вечер, когда она ехала с ним на паровозе. В тот вечер, когда в последний раз видела Хью живым.
Горячей воды — да и холодной тоже, равно как и электричества, — на Мелбери-роуд не было: все коммуникации отключили на время отсутствия хозяйки. В потемках они забрались под чехол и уснули мертвецким сном на голом матрасе Иззи. Через несколько часов оба одновременно открыли глаза и потянулись друг к другу. Такая страсть (а если честно — похоть) бывает, скорее всего, у тех, кто пережил бедствие — или ожидает бедствия: свободная от всяких условностей, то необузданная, то странно мягкая и бережная. С привкусом грусти. Она разбередила ей душу, развела в разные стороны ум и тело, как соната Баха, исполненная на том импровизированном концерте. Урсула безуспешно пыталась вспомнить еще одну строчку из Марвелла — из «Разговора между душой и телом»? — что-то про оковы костей, про наручники,{168} как-то так. Наверное, на голом (во всех смыслах) матрасе, где было так много нежной кожи и плоти, этот стих прозвучал бы излишне резко.
— Я вспомнила Донна, — сказала она. — Знаешь, вот это: «О солнце, глупый, старый хлопотун».
Нет, заключила она, Фред явно не знал.
— Ну? — равнодушно сказал он. На самом деле, более чем равнодушно.
Застав ее врасплох, нахлынули непрошеные воспоминания о серых призраках в подвале, о детском тельце, которое она придавила коленом. Потом она вмиг очутилась где-то еще, не в подвале на Аргайл-роуд, не в спальне Иззи, а в каком-то чистилище. И падала, падала…
— Сигаретку? — предложил Фред Смит.
Он прикурил новую сигарету от своей и протянул Урсуле. Она взяла и сказала:
— Я, вообще-то, не курю.
— А я, вообще-то, не снимаю чужих женщин, чтобы трахаться с ними в шикарных хоромах.
— О, все по Лоуренсу.{169} Между прочим, я тебе не чужая, мы, можно сказать, знакомы с детства.
— Но не в таком смысле.
— Смею надеяться, что не в таком. — Она уже начала слегка раздражаться. — Могу предложить тебе на завтрак изысканные вина. Ничего другого, к сожалению, нет.
Он посмотрел на часы:
— Завтрак мы проспали. Сейчас пятнадцать ноль-ноль.
Собака открыла носом дверь, протопала по голым половицам, запрыгнула на кровать и пристально поглядела на Урсулу.
— Бедненькая, — сказала Урсула. — Изголодалась.
— Фред Смит? И каков он? Рассказывай!
— Он меня разочаровал.
— То есть? В постели?
— Господи, не о том речь. Я никогда… чтобы вот так, понимаешь. Наверное, я ожидала чего-то более романтичного. Нет, это неправильное слово, пошлое. Может, «задушевного».
— Сверхъестественного? — подсказала Милли.
— Да, пожалуй. Я искала сверхъестественного.
— По-моему, сверхъестественное само тебя ищет и находит. Бедняга Фред не может тебе соответствовать.
— Я создала себе его образ, — сказала Урсула, — но образ — это одно, а он сам — совсем другое. Возможно, я хотела влюбиться.
— А вместо этого получила отличный секс. Ах, какое несчастье!
— Ты права, сверхъестественного ожидать нечестно. Боже, как я перед ним заносилась, кошмар. Цитировала Донна. Как по-твоему, это во мне говорит снобизм?
— Еще какой. Из всех щелей прет, — весело подтвердила Милли. — Сигареты, секс, бомбы и еще бог весть что. Приготовить тебе ванну?
— Ой, пожалуйста, буду счастлива.
— Да, кстати, — сказала Милли, — можешь взять с собой в ванну эту грязную псину. От нее воняет так, что не продохнуть. А так — супер-дупер. — Она попыталась (безуспешно) изобразить американский акцент.
Урсула вздохнула и потянулась:
— Ты знаешь, я серьезно, совершенно серьезно устала ходить под бомбами.
— Войне пока что конца не видно, — сказала Милли.
Май 1941 года.
Милли оказалась права. Война никак не кончалась. Наступила невыносимо холодная зима, а в конце года был этот страшный авианалет на Сити. Ральф помогал тушить огонь в соборе Святого Павла. Какие великолепные церкви построил Кристофер Рен, думала Урсула. Они были возведены после Великого пожара, а теперь лежат в руинах.
Когда выдавались просветы, они делали то же самое, что и остальные люди их круга. Смотрели фильмы, ходили куда-нибудь потанцевать, посещали «Обеденные концерты» в Национальной галерее. Ели, пили, любили. А не «трахались». Ральф не опускался до такого низкого слога. «Прямо по Лоуренсу», — сухо сказала она Фреду Смиту (тот, похоже, ни сном ни духом не ведал, к чему это относилось), потому что ее страшно резануло это вульгарное словцо. На объектах, конечно же, оно звучало в самых разных формах и даже входило в повседневный лексикон спасателей, но никоим образом не касалось ее самой. Она попробовала произнести его перед зеркалом в ванной, но почувствовала в этом что-то позорное.
— Где же ты его откопала? — спросил он. Урсула впервые видела, чтобы Крайтон настолько оторопел. Он взвесил на ладони золотой портсигар. — Я думал, что лишился его навсегда.
— Ты действительно хочешь узнать?
— Конечно хочу, — ответил Крайтон. — К чему такая таинственность?
— Тебе что-нибудь говорит имя Рене Миллер?
Он нахмурился, подумал и покачал головой:
— Нет, ровным счетом ничего. А откуда я могу ее знать?
— Вероятно, ты заплатил ей за секс. Или угостил хорошим ужином. Или просто мило провел с ней время.
— Ах вот какая Рене Миллер! — засмеялся он, а после краткой паузы сказал: — Нет, это имя в самом деле ничего мне не говорит. А чтобы платить женщине за секс… я, по-моему, никогда в жизни такого не делал.
— Ты же моряк, — поддела она.
— Ну, если когда-то и было, то очень, очень давно. Ладно, спасибо, — сказал он. — Ты ведь знаешь, этот портсигар для меня много значит. Мой отец…
— Подарил его тебе после Ютландии. Знаю.
— Я нагоняю на тебя скуку?
— Нет. Может, пойдем куда-нибудь? В укромное местечко? Потрахаемся?
Он расхохотался:
— Как скажешь.
В последнее время Крайтона меньше заботили, как он выражался, «приличия». Судя по всему, под «приличиями» понимались, в частности, Мойра и дочери, а потому тайный роман вскоре продолжился и даже стал в некоторой степени явным. Крайтон и Ральф были настолько разными, что Урсула не считала себя изменницей. («Ох, себя-то не обманывай!» — сказала ей Милли.) Как бы то ни было, с Ральфом она теперь виделась редко, — похоже, у обоих началось охлаждение.
Тедди прочел надпись на Кенотафе{170}: «Доблестным погибшим».
— Ты согласна? Они — доблестные? — спросил он.
— Ну, в любом случае они — погибшие. А «доблестные» — это, очевидно, прибавлено для нас.
— Погибшим, я считаю, более или менее все равно, — сказал Тедди. — Я не верю, что за роковой чертой что-то есть, а ты?
— До войны, может, и верила, — призналась Урсула, — пока не увидела горы трупов. Они — как мусор, их вывозят на свалку. — (Ей вспомнилось, что говорил Хью: «Хоть в помойку меня выбросьте, я возражать не буду».) Непохоже, чтобы их души куда-то улетали.
— Я, вероятно, погибну за Англию, — сказал Тедди. — Может быть, и ты тоже. Это благое дело?
— Пожалуй, да. Отец, правда, говорил, что для него будет лучше, если мы струсим, но не погибнем. Наверное, это нельзя воспринимать всерьез — увиливать было не в его правилах. Что высечено на военном мемориале у нас в деревне? «За ваше будущее плата — наша жизнь».{171} Ты и твои ребята каждый день рискуете всем — как-то это неправильно.
Урсула предпочла бы умереть за Лисью Поляну, а не Англию. За луг и рощицу, за речку, что бежит через голубой от колокольчиков лес. Но это же Англия, разве нет? Благословенная земля.
— Я патриотка, — сказала она. — Сама себе удивляюсь, хотя почему, собственно? Как там написано на памятнике Эдит Кавелл у церкви Святого Мартина?
— «Быть просто патриотом недостаточно»,{172} — подсказал Тедди.
— Ты тоже так считаешь? — спросила Урсула. — С моей точки зрения, этого более чем достаточно.
Она посмеялась и взяла его под руку, будто они прогуливались по Уайтхоллу. Повсюду были следы разрушений. Урсула показала Тедди, где находится Бомбоубежище Кабинета.{173}
— У меня подруга там работает. Ночует буквально в шкафу. Терпеть не могу бункеры, подвалы и прочие подземелья.
— Я за тебя переживаю, — сказал Тедди.
— А я — за тебя, — отозвалась она. — Но от этих переживаний никому не легче. — Она переняла манеру мисс Вулф.
Тедди («лейтенант авиации Тодд») без единой царапины налетал стажером положенное количество часов на среднем бомбардировщике «уитли» в учебном подразделении, которое базировалось в Линкольншире, а через неделю с небольшим ждал отправки к своему первому месту службы, где готовился пройти еще один курс подготовки, чтобы пересесть на один из новых «галифаксов».
После первого периода службы выживала только половина экипажей, рассказывала Урсуле знакомая девушка из Министерства военно-воздушных сил.