Строить замок из песка придумала Урсула. Она с такой живостью описала будущие рвы, башни и зубчатые парапеты, что Памела уже представила, как средневековые красавицы, кутаясь в мантильи, провожают рыцарей, гарцующих по подъемному мосту (для которого предстояло найти кусок плавника). Трудились они истово, но пока еще не продвинулись дальше земляных работ: перво-наперво следовало вырыть двойной ров, который впоследствии, когда начнется прилив, наполнился бы морской водой и защитил красавиц в мантильях от вражеского штурма (таких, как Морис, кругом бродило немало). Безотказного Роланда отправили набрать красивых камешков и — самое главное — найти подъемный мост.
Они втроем отошли на некоторое расстояние от Сильви и Бриджет, погрузившихся в книги, и от малыша Эдварда — Тедди, который спал на одеяле под зонтиком. Морис возился с сачком в маленьких заводях, оставленных приливом в дальнем конце пляжа. Он завел себе новых друзей: местных мальчишек-грубиянов, с которыми бегал купаться и лазить по скалам. Морису было достаточно, что у него появилась компания. При выборе знакомств он еще не научился различать безупречный выговор и статус.
Морису все было нипочем; за него никто не тревожился, а мать — меньше всех.
Боцмана, к несчастью, оставили у Коулов.
Как повелось испокон веков, песок из рва сваливали кучей в центре — он предназначался для строительства крепостных стен. Девочки, липкие от пота, сделали шаг назад, чтобы обозреть бесформенный курган. Памела уже без восторга возвращалась мыслями к башням и зубчатым парапетам, а красавицы в мантильях и вовсе стали казаться лишними. Урсуле что-то напомнил этот курган, но что же? Нечто знакомое, но расплывчатое и неопределенное. Подобные ощущения возникали у нее нередко, как будто их с усилием вытаскивали из тайника. Она думала, что такое бывает у всех.
Вскоре это ощущение сменилось боязливостью, к которой примешивалась тень восторга, какая накрывает тебя в грозу или при виде морского тумана, ползущего к берегу. Опасность могла исходить откуда угодно: от облаков, от волн, от крошечных яхт на горизонте, от человека-за мольбертом. Она трусцой побежала к Сильви, чтобы та выслушала и разогнала ее страхи.
Урсула, по мнению Сильви, росла своеобразной девочкой, мучимой тревожными фантазиями. Она постоянно задавала странные вопросы: А что мы будем делать, если начнется пожар? А если наш поезд потерпит крушение? А вдруг река выйдет из берегов? Сильви уже поняла, что лучше не отмахиваться, а переводить ответы в практическую плоскость (Ничего страшного, милая: соберем вещички, выберемся на крышу и переждем).
Между тем Памела стоически продолжала копать. Мистер Уинтон с головой ушел в искусство, прописывая детскую панамку. По счастливому совпадению эти девочки выбрали для своей возни место в самом центре его композиции. Он уже придумал название. «Раскопки». Или так: «Раскопки на берегу».
Сильви, задремавшая над «Тайным агентом», была недовольна, когда ее разбудили.
— Ну, что еще? — спросила она.
Окинув взглядом берег, она увидела, что Памела копается в песке. Отдаленные вопли и гиканье указывали на присутствие Мориса.
— А Роланд где? — спросила Сильви.
Урсула огляделась в поисках их преданного раба, но того нигде не было.
— Пошел искать подъемный мост.
Сильви уже вскочила, тревожно озираясь:
— Что-о-о?
— Подъемный мост, — повторила Урсула.
Оставалось только предположить, что он увидел в море кусок дерева и ринулся за ним в воду. Чувство самосохранения было ему неведомо; плавать он, конечно же, не умел. Будь с ними на пляже Боцман, он бы, не считаясь с опасностью, по-собачьи разрезал волны и вытащил Роланда на сушу. В отсутствие Боцмана «Арчибальд Уинтон, акварелист-самоучка из Бирмингема», как сообщила местная газета, попытался спасти ребенка («Роланда Тодда, четырех лет, приехавшего с родными на отдых»). Отшвырнув кисть, он бросился в море и вытащил мальчика из воды, «но, увы, слишком поздно». Заметка была аккуратно вырезана и сохранена для показа в Бирмингеме. Газетная колонка высотой в ладонь представляла мистера Уинтона и героем, и художником. Он уже воображал, как будет скромно отвечать: «Что вы, это пустое» — и впрямь, он же никого не спас.
Урсула смотрела, как мистер Уинтон выходит из воды, неся на руках безжизненное тельце Роланда. Памела с Урсулой думали, что сейчас время отлива, а в действительности начался прилив, который наполнил ров и уже лизал кучу песка, доживавшую последние минуты. Мимо прокатился ничейный обруч, гонимый ветром. Урсула вглядывалась в море, а у нее за спиной разношерстная компания незнакомцев пыталась оживить Роланда. К ней подошла Памела, и сестры взялись за руки. Их ступни оказались в воде. Если бы только они не занялись этим замком, подумала Урсула. А ведь казалось, что так здорово придумано.
— Очень жаль вашего мальчика, миссис Тодд, — пробормотал Джордж Гловер, прикасаясь к несуществующей шляпе у себя на голове.
Сильви снарядила экспедицию, чтобы понаблюдать за жатвой. Им всем требовалось стряхнуть оцепенение скорби, сказала она. После того как утонул Роланд, лето, конечно, пошло насмарку: отсутствие Роланда ощущалось гораздо сильнее, чем его присутствие.
— Вашего мальчика? — прошипела Иззи, когда Джордж Гловер вернулся к своим трудам.
Она приехала на похороны в изысканном траурном костюме и рыдала у маленького гроба: «Мой мальчик, мой мальчик».
— Это был мой мальчик, — яростно вскинулась Сильви, — и не смей говорить, что он был твоим.
Впрочем, она со стыдом осознавала, что горевала о Роланде меньше, чем — не приведи господь — о родном ребенке. Но это же естественно, правда? Когда его не стало, все наперебой начали его присваивать. (Даже миссис Гловер и Бриджет — если бы кто-нибудь их услышал — тоже не считали его чужим.)
На Хью тяжело подействовала гибель «мальчонки», но он понимал, что ради своей семьи должен держаться как ни в чем не бывало.
К досаде Сильви, невестка у них задержалась. В свои двадцать лет она «засиделась» под материнским кровом и ждала появления хоть какого-нибудь мужа, который вырвал бы ее «из когтей» Аделаиды. В Хэмпстеде строжайше запрещалось упоминать Роланда, и теперь Аделаида объявила его смерть «благом». Хью жалел сестру, а Сильви разъезжала по окрестностям в поисках подходящего землевладельца, желательно терпеливого, как баран, — только такой смог бы мириться с Иззи.
В удушающую жару они брели полями, перелезая через каменные ограждения и переходя вброд речушки. Сильви сделала перевязь из шали и несла с собой младенца. Ноша оказалась довольно тяжелой, но не тяжелее корзины для пикника, которую тащила Бриджет. Боцман послушно трусил рядом: он был не из тех собак, что убегают вперед; его делом было прикрывать тылы. Растерявшись от исчезновения Роланда, он теперь стремился не допустить новых потерь. Иззи плелась сзади — у нее уже пропал всякий интерес к пасторальным сценам. Боцман по мере сил ее подгонял.
Их путь был унылым, да и пикник оказался не лучше, потому что Бриджет забыла сэндвичи.
— Как тебя угораздило? — сердилась Сильви; в результате они съели пирог со свининой, который миссис Гловер просила передать Джорджу. («Ради бога, ей ни слова», — сказала Сильви.)
Памела оцарапалась о ежевичный куст, Урсула обожглась крапивой. Даже всегда жизнерадостный Тедди, перегревшись на солнце, раскапризничался.
Джордж принес им посмотреть двух совсем маленьких крольчат и спросил:
— Не хотите взять их себе?
А Сильви как отрубила:
— Нет, спасибо, Джордж, они либо подохнут, либо расплодятся — и то и другое нежелательно.
Памела горько заплакала и успокоилась лишь после того, как ей пообещали котенка. (К удивлению самой Памелы, обещание это было выполнено: котенка вскоре принесли с фермы при соседнем имении — Эттрингем-Холле. Неделю спустя он в судорогах умер. Похороны организовали по всей форме. «На мне лежит проклятие», — объявила Памела, обычно совсем не склонная к аффектации.)
— А он дивно хорош, этот пахарь, ты согласна? — заметила Иззи.
Сильви отрезала:
— Даже не думай. Ни под каким видом. Не смей.
А Иззи сказала:
— Я вообще не понимаю, о чем ты.
День клонился к закату, но в воздухе не стало прохладнее; им не оставалось ничего другого, как тащиться назад по тому же зною. Памела, и без того расстроенная из-за крольчат, наступила на колючку, а Урсулу хлестнуло по лицу веткой. Тедди плакал, Иззи чертыхалась, Сильви кипела, а Бриджет сказала, что утопилась бы в ближайшей речке, да только это смертный грех.
— Вас не узнать, — сказал Хью, когда они ввалились в дом. — Обласканы солнцем.
— Ах, оставь, — бросила Сильви, проталкиваясь мимо него. — Я лягу наверху.
— Сдается мне, сегодня быть грозе, — сказал Хью.
Так и вышло. Урсула, у которой всегда был чуткий сон, открыла глаза. Выскользнув из постели, она пошлепала босиком к мансардному окну и залезла на стул, чтобы выглянуть на улицу.
Вдали канонадой прокатился гром. Небо, лиловое, набухшее в ожидании, вдруг пропорола вилка молнии. Вспышка, будто фотографическая, на миг осветила лисицу, крадущуюся по лужайке за какой-то мелкой добычей.
Урсула забыла начать счет, и раскат грома, ударивший почти над самой головой, застал ее врасплох.
Так бывает на войне, подумала она.
Урсула сразу перешла к делу. Бриджет, которая за кухонным столом резала лук, и без того была в слезах. Присев рядом, Урсула сказала:
— Я в деревню ходила.
— Ага. — Бриджет осталась равнодушной.
— Конфеты покупала, — продолжила Урсула. — В конфетной лавке.
— Да ну? — сказала Бриджет. — Конфеты в конфетной лавке? Это надо же.
В лавке продавалась масса других товаров, но детей из Лисьей Поляны они не интересовали.
— Кларенса видела.
— Кларенса? — Бриджет перестала резать лук, заслышав имя своего возлюбленного.