— Никогда не играл.
— И правильно делаете. Вижу, что вы разумный человек.
— А этот мсье Эйно был очень богат?
— Откуда мне знать? Я-то всегда как говорю: в таком деле, как у него, честным путем много не заработаешь…
— А Фабьена… она замужем?
— Нет, насколько я знаю. Но ведь мне они говорили только то, что хотели. Да я по сию пору уверена, что они с ним… ну, вы понимаете?.. Ведь из-за чего-то Вероника с ним развелась… И это очень быстро произошло, можете мне поверить.
— Но тогда бы подруги поссорились. Вы так не думаете?
— Ах вот вы о чем… Мне это тоже приходило в голову… Ну а что, если мы с вами отстали от жизни, бедный мой Рауль?
Теперь она улыбалась, радуясь, что ей удалось заронить зерна сомнения в душу Дюваля. Почти умиротворенно она продолжила:
— Когда я поняла, что Веронике я больше не нужна, я устроила свою жизнь. Пора было и о себе подумать, как вы считаете?.. Вот я и вышла за славного парня и перестала видеться с сестрой. Да она и не пыталась меня удержать. Какое там! Между нами, только честно, — заметьте, что я не люблю лезть не в свое дело, — но скажите, разве вас она сделала счастливым? Ведь нет?.. Она же страшная эгоистка!.. К тому же, наверное, между вами всегда стояла Фабьена.
Она не спускала с Дюваля своих черных глаз, в которых, словно угли, тлела злоба.
— Да нет, — отозвался Дюваль, — Фабьену я и в глаза никогда не видел.
— Ну так скоро она даст о себе знать, будьте уверены. Вас не так легко найти, уж я-то знаю. Но она что-нибудь придумает; и вам еще повезет, если она не посеет между вами раздор. Хотя, конечно, калека…
У нее вырвался короткий сухой смешок.
— Вряд ли ей теперь вздумается кому-то подражать!
Спохватившись, она тут же добавила проникнутым печалью голосом:
— Как мне жаль ее, бедняжку.
— Что-то я не совсем понял, — признался Дюваль, — отчего эта Фабьена имела на нее такое влияние?
— Ну, вы ведь мужчина. Вот вам сразу и лезет в голову: друзья, товарищи… А будь вы женщиной, вы бы знали, что такое безнадежное соперничество. Для Вероники Фабьена была как бы образцом для подражания.
— Пусть так! Но зачем же перенимать ее вкусы!
— Вкусы? Скажете тоже! Не только вкусы, но даже ее манеру одеваться, разговаривать, курить… И смех, и грех. Только так оно все и было. Осечка за осечкой. С этого и пошли наши ссоры. Ну, теперь с этим покончено. Так даже лучше… Что же вы думаете делать дальше? Вам надо работать… Вы не можете оставаться здесь вечно… Я не хочу навязываться, но если вам нужна моя помощь… Увы, я уже привыкла ухаживать за больными. И, если понадобится, стану присматривать за ней, как прежде.
— Благодарю вас, — отрезал Дюваль. — Возможно, когда-нибудь… Но пока, повторяю, не стоит ее утомлять.
— Вы правы. Со мной у нее связаны дурные воспоминания.
— Вот-вот. Выпьете чего-нибудь?
Она вытащила из сумки мужские часы и посмотрела на них.
— Нет, спасибо. Но если бы вы подбросили меня до вокзала, я как раз бы вовремя доехала до Туре, чтобы поспеть на поезд, идущий в Бордо.
— С удовольствием.
Они поднялись. В прихожей она остановилась и указала на второй этаж:
— Она там, наверху?
— Да.
— Мне бы так хотелось взглянуть на нее…
— Послушайте-ка, — сказал Дюваль, — как только дело у нас пойдет на лад, я вас непременно извещу.
— Бритая… вся в шрамах, — прошептала она мечтательно. — Простите, как вы сказали?
— Я говорю, что сообщу вам, как только она пойдет на поправку.
— Ну-ну… А если явится Фабьена, не пускайте ее сюда. Я вижу, вы умеете настоять на своем. Не стесняйтесь, будьте с Вероникой построже. Ей нужна твердая рука.
Дюваль усадил ее в машину. Она оглянулась на дом.
— Для вас двоих он слишком велик, — решила она.
— У вас с собой есть вещи?
— Только чемодан. Он в камере хранения.
Дюваль закрыл ворота на ключ.
— Боитесь, что ее украдут! — заметила она. — Знаете, а ведь я вас совсем не таким представляла. Мне известны вкусы Вероники.
— Вам кажется странным, что она за меня вышла?
На малой скорости он съехал вниз.
— Пожалуй, да, — призналась она, поразмыслив. — Вы так не похожи на… на того, другого.
— А какой он из себя, этот ваш Чарли?
— Высокий, плотный, краснолицый, смахивает на англичанина. Я его видела только один раз, и то мельком. Уж будьте уверены, меня ему не представляли.
— Насколько я знаю, он платит Веронике очень приличные алименты.
Едва Дюваль выговорил эти слова, как сердце у него тревожно сжалось. Об этом он тоже толком не поразмыслил. Как выплачивались эти деньги?
— Он-то? Что-то не верится. Я смотрю, она вам о себе ничего не рассказывала.
— Ничего.
— Вот чудачка! Во всяком случае, я не думаю, чтобы ей много присудили, раз у них не было детей. И знаете что? Мне даже кажется…
Она выглянула из машины, чтобы полюбоваться Луарой, и продолжала:
— Как видно, на жизнь вам с лихвой хватает. Так вот, должно быть, из-за денег она и выскочила за вас сразу после развода.
Это слово буквально взорвалось в мозгу у Дюваля. Ну конечно, деньги! Его миллионы!
— Не хотелось бы злословить, — продолжала она. — Но вы мне симпатичны, и я бы себе не простила, если бы не говорила с вами вполне откровенно. Вероника всегда тратила, не считая. И я частенько гадала, как это ей удается. Надо полагать, ей случалось брать взаймы. Никак иначе это не объяснишь. И еще я теперь понимаю, почему она мне ничего не сообщила, когда вышла за вас замуж.
— Почему же?
— Не обижайтесь, но для нее вы не были такой блестящей партией, как Чарли. Сами посудите: после помещика — простой массажист. Такое случается, но хвастать вроде нечем. Вполне в духе Вероники. Вам неприятно об этом слышать?
Дюваль промолчал. Он смутно чувствовал, что эта женщина, ядовитая, как паук, была права; она нащупала нечто гадкое и в то же время опасное. Из-за всего этого он чуть было не позабыл, что Вероники нет в живых. Он поставил машину напротив вокзала.
— Вы как будто расстроены, — заметила Тереза, доставая багажную квитанцию.
— Скорее удивлен, — поправил он. — Когда мы поженились, деньги водились у нее. У меня их не было.
Они глядели друг на друга вопросительно; чемодан стоял на земле между ними.
— Напомните-ка мне свой адрес, — произнес он наконец.
— Дакс, улица генерала де Голля, 17. Напишите мне — во-первых, о ее здоровье, во-вторых, о ваших делах. Мне многое еще хотелось бы вам рассказать. И если понадобится помощь, не стесняйтесь.
Она протянула ему руку: в самом этом движении ему почудилось что-то двуличное. Преодолевая брезгливость, Дюваль позволил ей пожать свои пальцы.
— Да, и конечно, поцелуйте за меня Веронику.
Он проводил ее взглядом, увидел, как она растворилась в толпе. Угроза миновала, но вот надолго ли? Придется ли ему покинуть Амбуаз? Укрыться в другом месте? Может быть, уехать за границу?
Не спеша Дюваль вернулся на привокзальную площадь. Он уже не знал, что и думать… Чарли, Вероника, Клер… нет, Фабьена… потому что с этой минуты она вновь стала Фабьеной… Что объединяло этих троих? Разумеется, нельзя принимать за чистую монету россказни этой бабы-яги. И все же что-то за этим кроется!.. Он повторил: «Фабьена… Фабьена», чтобы освоиться с этим именем, попробовать его на вкус, услышать его отзвуки в своем сердце… Фабьена, просившая у него прощения… Фабьена, бывшая душой этого заговора… Фабьена, ставшая мадам Дюваль… Фабьена, которую он продолжал любить.
Приближался час массажа. Дюваль опустил в почтовый ящик письмо мэтру Фарлини и сел в машину. Малолитражка, словно ученый ослик, знала дорогу домой наизусть. Дюваль и не заметил, как она довезла его до «Укромного приюта». Вероника занимала все его мысли. Она сама пожелала выйти за него замуж — и Фабьена, ее близкая подруга, наверняка знала почему. Хотя и так догадаться нетрудно: Вероника нацелилась на его миллионы, потому что знала о существовании Уильяма Хопкинса… а об этом ей мог рассказать только Чарли, который часто ездил в Америку. Надо попробовать добиться от Фабьены, что именно связывало Чарли с Хопкинсом.
«Хопкинс! — подумалось Дювалю, — а ведь я называю его так, словно он мне и не отец. И о Веронике я вспоминаю так, как будто она никогда не была моей женой… На самом деле у меня на свете есть только один родной человек — Фабьена!»
Остановившись перед домом, он снова шепнул: «Фабьена», словно это волшебное имя могло распахнуть перед ним ворота и открыть для него истину. Он попытался повернуть в замочной скважине ключ и обнаружил, что калитка заперта на одну задвижку. Но ведь он точно помнил… Та мерзкая баба даже заметила: «Вы словно боитесь, что ее похитят!» Значит, сюда кто-то приходил. Он уверен в этом. Он бросился к дому, взлетел вверх по лестнице и замер на пороге ее комнаты. Фабьена лежала в той же позе, в какой он ее оставил; она с трудом повернула к нему голову.
Стараясь казаться беспечным, он подошел к окну, чтобы распахнуть ставни навстречу вечернему солнцу. Его глаза перескакивали с одного предмета на другой. Но все вещи оставались на своих местах. Стулья не были сдвинуты. Пахло так же, как прежде. Он присел на кровать, погладил молодую женщину по лбу.
— Знаешь, — сказал он, — кто сейчас приходил? Ты, наверное, слышала, как мы разговаривали… Ты с ней уже встречалась раньше.
Голубые глаза уставились прямо на него; уголок рта снова нервно подергивался.
— По-моему, ты ее не очень-то жаловала… Да и она тебя недолюбливала. Сестрица твоей подружки Вероники… От нее я узнал, что тебя зовут Фабьеной… Красивое имя — Фабьена. Мне оно нравится. Очень женственное.
Ее глаза вопрошали Дюваля с каким-то отчаянием.
— Мы с ней долго беседовали. Она непременно хотела повидаться с тобой, потому что думала, что ты и есть Вероника. Никому ведь не известно, что Вероника умерла. По крайней мере, я на это надеюсь. Но стоит кому-нибудь сюда прийти… Для нас это окажется катастрофой. Пока я отсутствовал, никто не приходил? Если нет, сожми мне руку.