[13] Деньги пришли на мой настоящий адрес!
Он расцеловал руки сестры и выбежал в противоположную дверь.
— Попросите подождать в зале госпожу Пекарскую! — крикнула Веретьева горничной и скрылась в спальне.
— Я пришла к вам как к другу нашей Маши.
Веретьева, напудренная, разрисованная, в изящном розовом шёлковом капоте, полулежала в кресле. «Маша! Как тривиально!» — мелькнуло в её голове.
— Мари? Ваша belle soeur? [14] Но мне кажется… — и она так зло засмеялась, что Анна Сергеевна поняла, что ей всё известно.
— Да, Маша, жена брата, сегодня утром бросила дом и ушла, куда? — не знаю! Но если вам известен её адрес, будьте другом ей, не мучьте ни меня, ни брата, скажите; ведь не через полицию же нам её искать?
— Quelle horreur [15] — полиция! Я не понимаю, зачем же вам искать её, если она решилась бросить дом, ну, дайте же пройти времени… может, она сама сообщит вам…
— Ждать? Да разве это возможно! Ведь брат любит её, ведь у неё ребёнок!
— Но ведь она не ребёнок, оставьте ей свободу! Что ваш брат хочет делать?
— Вернуть её немедленно.
— Но это скандал!
— Меньше, чем тот, что она бросила его… Она не должна ни одной ночи провести не под кровом мужа.
— Какое варварство! Какое насилие! Я думаю, ни она первая, ни она последняя бросила мужа, — все примиряются с этим.
— А мой брат не примирится.
— И не даст ей развода?
— Этого не знаю, но убеждена, что не даст жене ни гроша, если она не вернётся.
— Но это гадко!.. Это… непорядочно!..
— Об этом не будем судить! Но верьте мне, клянусь вам, брат не даст ни гроша и будет разыскивать жену всеми путями, не исключая полиции! Он попросит допросить вашего брата!
— Брата? Nicolas? Но это испортит его карьеру! Какое мещанство!.. Её адрес: Моховая, 66.
Веретьева с гневом вышла из комнаты.
Прошло три дня. Брат и сестра сидели в столовой друг против друга и молчали, ожидая ухода прислуги. Светло-серые сумерки весенних дней, грустные, холодные, глядели в окна. Со стола был принят почти нетронутый обед, большой серебряный кофейник, забытый Анной Сергеевной, медленно выпускал из носика ароматный пар; замиравшее пламя спиртовой лампочки вдруг вспыхивало высоким сине-красным языком, и в висевшем над ним венском чайнике вода кипела, приподнимая с лёгким постукиванием выпуклую крышку.
Даша спросила: «Не спустить ли шторы? не подать ли огня?» — и, не получив никакого ответа, ушла, чуть-чуть пожав плечами в дверях.
— Даже не берёт денег?
— Не только не берёт, а я чуть на скандал не нарвалась. «Если, — говорит, — ещё хоть раз в кухню сунетесь, дворника крикну, пусть в участок с вами сходит, там всякие сведения дадут про барыню, а я здесь не для рапортов состою!» И всё это нахально, и дворник, и швейцар, очевидно, все закуплены, и им даны хорошие инструкции. Я пробовала ждать её на улице, но ни разу не видела, чтобы она выходила с подъезда.
— Ни разу не видела её выходящей из подъезда?
— Ни разу.
Иван Сергеевич встал и как всегда, повинуясь душевной тревоге, начал ходить по комнате.
— На мои письма, по почте и с посыльным, тоже нет никакого ответа, но я добьюсь свидания с ней, я не могу оставить так дело, мне она нужна здесь, передо мной, чтобы я слышал как она собственным языком, стоя вот в этом, своём доме, перед лицом своего ребёнка, откажется навсегда от нас, порвёт всякую связь! Ты понимаешь, Анна, может, это начало сумасшествия, но это моя idée fixe [16], я должен глядеть в её глаза, слышать её голос, иначе я не поверю ничему, никому и не успокоюсь и не приду ни к какому решению. Больше не хлопочи, не делай никаких попыток, — я сам увижусь с нею. Что я послал вперёд тебя — это была трусость; при одной мысли, что я могу встретить её об руку с ним — у меня всё клокотало в груди, в глазах точно огни мелькали, я не отвечал ни за свои слова, ни за поступки, а ведь каждый скандал обрушился бы всею тяжестью на неё… Теперь я уже окреп, овладел собою, и могу ручаться за себя!..
Снова наступило молчание.
— Иван, я думаю, не уехать ли мне, может, она, узнав, что меня нет, скорее согласится на свидание?
— Может быть… уезжай… не потому, что ты мешаешь ей вернуться в дом, а… потому что теперь мне уже никто помочь не может, я поглощён одною идеей и не могу быть справедливым и добрым… Прощай и прости…
— Бог с тобою, в чём прощать?.. Я пойду собираться, не забудь, что я недалеко, в имении, чуть что — пришли телеграмму, я на другое же утро приеду.
Брать и сестра обнялись, поцеловались и вечером Анна Сергеевна уехала. Иван Сергеевич всю ночь ходил, ходил по кабинету, составляя свой план.
На другой день, высмотрев ещё заранее, что двор дома, в котором жила теперь жена его, проходной, и вторые ворота выходят на Моховую, он около трёх часов, соображая, что это был обыденный час её прогулки, подъехал в маленькой, так называемой докторской, каретке в одну лошадь к соседнему дому и велел кучеру сидеть так, как если бы карета стояла пустая у подъезда, и, откинувшись в глубину, ждал.
Ровно в три Вавилов увидал шедшего с противоположной стороны Веретьева, который, не обращая внимания на каретку, вошёл в ворота соседнего дома.
Прошло ещё полчаса, и на тротуаре появилась Марья Михайловна в элегантном сером туалете, с опущенной вуалью, под руку с офицером.
Сердце Ивана Сергеевича забилось, кровь волной хлынула в грудь, сжала горло, зашумела в ушах и снова отхлынула; пальцы рук похолодели, инстинктивно он глотнул раза два слюну, чтобы промочить пересохшее горло, и, допустив жену почти поравняться с дверцей кареты, открыл её и стал на тротуаре перед шедшими. Марья Михайловна метнулась в сторону, ахнула, Веретьев побледнел и машинально опустил руку, на которую опиралась молодая женщина.
— Вы поедете со мною! — с трудом, хриплым голосом проговорил Вавилов, крепко взяв жену за руку.
— Вы с ума сошли!.. Я — с вами? Оставьте меня!
— Если вы будете кричать, если будете биться, я не выпущу вас, и — хотите, мы все втроём отправимся в участок, откуда вас уже с полицейским в этой же карете препроводят ко мне.
— Николай Александрович, да что же это? — голос Мани упал, она растерялась.
— Милостивый государь, это насилие! — Веретьев сам не сознавал что говорил, но Иван Сергеевич даже бровью не повёл в его сторону.
— Мне нет другого выбора заставить вас выслушать меня, притом со своею женою я могу говорить только дома. Едете вы?
Всё ещё держа Маню за руку, он сделал шаг к карете.
Как ни пуста была улица при начале разговора, вышедшая из лавки женщина остановилась и, перекинув через руку длинную бороду зелёного лука, подошла к экипажу; остановился какой-то чиновник с портфелем, с противоположной стороны подходил дворник.
— Montez, montez, si vous ne voulez pas avoir un scandal [17], - сквозь зубы проговорил Николай Александрович и, обращаясь к спине Вавилова, громко произнёс. — Завтра к вам для объяснений я пришлю двух товарищей!
Не получив ответа, он повернул и быстро зашагал от них.
Марья Михайловна, едва передвигая ноги, с помощью мужа села в карету. Едва Иван Сергеевич захлопнул за собою дверцу, как кучер натянул вожжи, и лошадь, к разочарованию собравшейся кучки, взяла размашистой рысью и экипаж быстро скрылся ив глаз.
Ни муж, ни жена не находили слова. Она замерла, отбросившись в угол кареты, сосредоточив всё злобное внимание, чтобы сжаться в комок, не дотронуться даже платьем до мужа; он сидел тупо, широко, опустив голову, тяжело дыша.
Не прошло десяти минут как каретка остановилась. Выбежавший швейцар отпер дверцы и глупо оторопел при виде Марьи Михайловны.
Вавилов вышел первый, жена выпрыгнула, не дотронувшись до его руки.
На поданный в квартиру звонок Даша открыла дверь, ахнула и исчезла.
Иван Сергеевич, войдя в прихожую, подошёл к выходной двери, повернул в ней ключ и положил его в карман.
Шляпа, накидка, перчатки Марьи Михайловны полетели на пол, молодая женщина, дрожа, сорвала с себя всё и бросилась в зал. Глаза её буквально сыпали искры, она задыхалась, не находя, казалось, достаточно оскорбительных, злых слов, которые ей хотелось бросить в лицо мужа, стоявшего перед ней.
— Вернули силой! Как пропавшую собаку! Почему не на верёвке? Зачем вернули? Чтоб я вам сказала, что у меня есть любовник? Что я его люблю, потому что он молод, хорош, весел? Что вас я ненавижу!
— Я всё это знаю, я вернул тебя потому, что ты моя жена.
— Жена? Жена после всего?
— Да, после всего, что ты сказала, что ты сделала, ты моя жена, мать моего ребёнка.
— Но я вас ненавижу, презираю!
Марья Михайловна топала ногами, била кулаком по столу, слёзы градом текли по её лицу.
— Молчать! — вдруг крикнул Вавилов, и голос его как раскат грома наполнил всю квартиру.
Марья Михайловна упала в кресло.
— Убей, убей, я буду счастлива.
— Молчать! — ещё раз крикнул Вавилов. — Теперь я буду говорить, а ты слушай! Ни убивать тебя, ни держать здесь насильно я не намерен! Если б ты приняла меня у себя или пришла ко мне, как я умолял тебя в письмах, ты избежала бы всего этого скандала! Пойми ты, глупая, пустая женщина, я был бы подлец, если б воспользовался твоим побегом, чтобы отвязаться от тебя и пустить на все четыре стороны.
— Мне ничего другого не надо!
Молодая женщина пыталась сохранить свой тон, но перед ней стоял новый человек, ни голоса, ни лица которого она не знала, и то, что происходило, было слишком далеко от тех слёз, просьб, ползанья на коленях или подлых угроз, которых она ожидала от мужа.
— Тебе-то всё равно, а мне нет! Мне надо знать, кому я тебя отдал, я должен устроить твою жизнь, именно потому, что я вдвое старше тебя, что я виноват перед тобою. Слышишь, я виноват, что поверил любви лживой, пустой девчонки!