— Да полно, Андреа, — проговорил он. — Всех, кого ты назвала сейчас, когда бодрствуешь, ты упомянула и во сне. Всех, кого ты сейчас обвиняешь со всею жестокостью добродетели, ты сама же и оправдала, когда — если можно так выразиться — наблюдала, как совершалось преступление.
— Значит, я должна была назвать преступника! — сверкая глазами, вскричала девушка.
— Нет, — ответил Филипп, — нет. Не спрашивай меня больше ни о чем; последуй моему примеру и покорись судьбе: беды твоей не поправить, а она еще усугубляется для тебя полной безнаказанностью преступника. Однако надейся, надейся. Для несчастных и обиженных Всевышний оставляет последнюю радость, имя которой — отмщение.
— Отмщение! — прошептала Андреа, напуганная тем зловещим тоном, каким Филипп произнес это слово.
— А теперь, сестра, отдохни — отдохни от горя и стыда, которые я причинил тебе своим дурацким любопытством. Если б я знал! О, если б я знал!
В страшном отчаянии Филипп закрыл лицо руками. Потом, словно внезапно опомнившись, промолвил с улыбкой:
— На что я жалуюсь? Моя сестра чиста, она любит меня, она не предала ни моего доверия, ни дружбы. Моя сестра так же молода, как и я, мы станем жить вместе и вместе состаримся. Вдвоем мы будем сильнее всего мира.
По мере того как Филипп пытался ее утешить, Андреа все более мрачнела; она опустила бледное лицо, ее поза и остановившийся взгляд говорили о глубоком унынии, которое Филипп столь героически пытался развеять.
— Никогда не говорите о нас двоих, — сказала она, глядя своими пронзительными голубыми глазами в лицо брата.
— А о ком же, по-вашему, я должен говорить? — выдержав ее взгляд, осведомился молодой человек.
— Но… Но ведь у нас есть отец. Как он поступит со своею дочерью?
— Вчера я просил вас, — холодно ответил Филипп, — забыть все горести и опасения, развеять, как ветер развеивает утренний туман, все воспоминания и привязанности, кроме тех, что связаны со мной. В сущности, милая Андреа, вас не любит ни одна живая душа, кроме меня, а меня — никто, кроме вас. Зачем нам, бедным, брошенным сиротам, влачить бремя признательности и родства? Разве отец осыпал нас благодеяниями или защищал? О, — с горькой улыбкой добавил Филипп, — вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, вы знаете, что у меня на душе. Если бы тот, о ком я говорю, заслуживал любви, я сказал бы вам «Любите его». Но я молчу, поэтому и вы забудьте об этой любви.
— Но тогда, братец… тогда я должна считать…
— Сестрица, в пору тяжких испытаний в ушах у людей часто раздаются эти малопонятные в детстве слова: «Бойся Бога!» О да, Господь сурово напоминает нам: «Чти отца своего…» Так вот, сестра, самое глубокое почтение, какое вы можете оказать своему отцу, — это стереть его из памяти.
— Это верно, — мрачно прошептала Андреа и упала в кресло.
— Друг мой, не будем тратить время на бесполезные слова. Соберите все свои вещи; доктор Луи пойдет к ее высочеству дофине и предупредит ее о вашем отъезде. Доводы, которые он приведет, вам известны: необходимость в перемене климата, необъяснимые недомогания… Словом, приготовьте все к отъезду.
Андреа встала.
— И мебель? — спросила она.
— О нет, только белье, платье, драгоценности.
Андреа не стала возражать.
Сначала она уложила небольшие сундучки, затем одежду, висевшую в гардеробной, где прятался Жильбер; после этого, взяв несколько шкатулок, приготовилась уложить их в большой сундук.
— Что это? — полюбопытствовал Филипп.
— Вот футляр с гарнитуром, который благоволил передать мне его величество, когда я была представлена в Трианоне.
Увидев столь богатый подарок, Филипп побледнел.
— Этих драгоценностей достаточно, — заметила Андреа, — чтобы мы где угодно могли жить вполне достойно. Мне говорили, одного жемчуга здесь на сто тысяч ливров.
Филипп захлопнул футляр.
— Они впрямь очень дорогие, — бросил он.
Затем, взяв футляр из рук Андреа, добавил:
— Скажите, сестра, у вас, наверное, есть и другие драгоценности?
— О да, друг мой, но с этими они не идут ни в какое сравнение. Пятнадцать лет назад они украшали туалеты нашей милой матушки. Часы, браслеты, серьги отделаны брильянтами. Кроме того, есть медальон с портретом. Отец хотел все это продать, потому что, по его словам, эти вещи вышли из моды.
— Однако это все, что у нас осталось, наши единственные ценности. Сестра, все золотые вещи мы отдадим переплавить, продадим камни, украшающие медальон. За это мы выручим двадцать тысяч ливров, вполне достаточно для двух несчастных.
— Но… но ведь жемчуг тоже мой! — сказала Андреа.
— Не прикасайтесь к этому жемчугу, Андреа, он вас обожжет. Каждая из жемчужин обладает странным свойством, сестра моя: она оставляет клеймо на лбу у той, что их носит.
Андреа вздрогнула.
— Я сохраню этот футляр, сестрица, и отдам его тому, кому он принадлежит. Говорю вам, это не наше, да мы и не хотим рассчитывать на эти драгоценности — не так ли?
— Как вам будет угодно, брат, — дрожа от стыда, отозвалась Андреа.
— А теперь, милая, оденьтесь и сделайте прощальный визит ее высочеству дофине. Будьте спокойны, почтительны, выразите сожаление, что вам приходится покинуть столь высокопоставленную покровительницу.
— Да я и в самом деле расстроена, — с чувством проговорила Андреа. — Это тоже горе для меня.
— Я отправляюсь в Париж, вернусь к вечеру и сразу вас увезу. А вы тем временем расплатитесь со всеми, кому остались должны.
— Я никому не должна. Была Николь, но она сбежала… Ах да, я забыла о юном Жильбере.
Филипп вздрогнул, глаза его сверкнули.
— Вы что-то должны Жильберу? — воскликнул он.
— Конечно, — преспокойно ответила Андреа, — он с самой весны снабжал меня цветами. Да и вы сами говорили, что я порой бывала несправедлива и строга к бедному юноше; в конце концов он всегда почтительно держался со мной. Я его отблагодарю.
— Не ищите Жильбера, — пробормотал Филипп.
— Почему? Он должен быть в саду. Впрочем, я его вызову.
— Не стоит, только потеряете драгоценное время. А я, идя по парку, обязательно его встречу… поговорю с ним… заплачу…
— Ладно, будь по-вашему.
— Прощайте, до вечера.
Филипп поцеловал девушке руку, та бросилась в его объятия. Он обнял ее и не мешкая отправился в Париж. Там он вылез из кареты перед небольшим домом на улице Цапли.
Филипп знал, что застанет отца дома. После необъяснимого разрыва с Ришелье старик нашел жизнь в Версале несносной и, как все безмерно деятельные натуры, попытался перебороть разочарование, переехав в другое место.
Когда Филипп позвонил у калитки, барон, изрыгая ужасающие проклятия, метался по саду и двору.
Услышав звонок, он вздрогнул и сам пошел открывать.
Поскольку он никого не ждал, неожиданный визит вселил в него надежду; в своем несчастье бедняга хватался за любую соломинку.
Поэтому Филиппа он встретил с чувством досады и легким любопытством.
Но стоило ему взглянуть на сына, и печальная бледность молодого человека, осунувшееся лицо и плотно сжатый рот отбили у него всякое желание задавать вопросы.
— Вы? Какими судьбами? — только и сказал он.
— Сейчас я буду иметь честь объяснить вам это, — ответил Филипп.
— Ладно. Это серьезно?
— Довольно серьезно, сударь.
— Вы всегда так церемонны, что поневоле забеспокоишься… Итак, вы с добрыми вестями или дурными?
— С дурными, — мрачно бросил Филипп.
Барон пошатнулся.
— Мы одни? — осведомился Филипп.
— Разумеется.
— Нам лучше пройти в дом, сударь.
— Но зачем? Здесь, на свежем воздухе, под деревьями…
— Есть вещи, которые не принято говорить под открытым небом.
Барон взглянул на сына и, повинуясь его жесту, с преувеличенной бесстрастностью и даже улыбкой прошел в низкую залу, дверь которой отворил Филипп.
Плотно прикрыв дверь, Филипп выждал, пока отец удобно устроился в лучшем кресле и дал знак начинать, а затем заговорил:
— Сударь, мы с сестрою собираемся попрощаться с вами.
— Как это? — изумился барон. — Вы уезжаете?.. А служба?
— Службы для меня никакой нет, и вам прекрасно известно, что данные королем обещания не выполнены… к счастью.
— Почему «к счастью»? Не понимаю.
— Сударь…
— Объясните же, как можно быть счастливым, не получив чин полковника и отличный полк? Вы, я смотрю, весьма продвинулись в философии.
— Достаточно, чтобы ради удачи не согласиться на бесчестье — только и всего. Но прошу вас, сударь, не будем обсуждать этот предмет.
— Нет, черт возьми, давайте обсудим!
— Умоляю вас, — отозвался Филипп с твердостью, означавшей: «Не хочу!»
Барон нахмурился.
— А ваша сестра? Она тоже забыла о своем долге? О службе у ее высочества?
— Этим долгом она должна пожертвовать ради другого, сударь.
— Не скажете ли — какого?
— Который диктует крайняя необходимость.
Барон встал.
— Самая дурацкая порода людей, — проворчал он, — это те, что вечно говорят загадками.
— Неужели все, что я вам сказал, для вас загадка?
— Совершенно все! — с самоуверенностью, которая удивила Филиппа, ответил барон.
— Тогда я объяснюсь: сестра уезжает, так как вынуждена это сделать, чтобы избежать бесчестья.
Барон расхохотался.
— Силы небесные! Детки у меня — просто образцовые. Сын оставляет надежду получить полк, поскольку боится бесчестья, дочь отказывается от права табурета[129], поскольку тоже боится бесчестья. Можно подумать, вернулись времена Брута и Лукреция. В мое время — время, разумеется, скверное, когда философия была не в цене, — человек, который видел, что ему грозит бесчестье, и который, как вы, носил шпагу на боку, обучался у двух частных и трех полковых фехмайстеров, в мое время такой человек протыкал бесчестье шпагой.
Филипп пожал плечами.
— Конечно, то, что я сказал, не подходит для филантропа, не любящего кровопролития. Но в конце концов филантропия не призвание для офицера.