Бальзамо взял Лоренцу за руку и коснулся ее губами: пленница не подавала признаков жизни.
Затем он сделал шаг к камину.
В ту же секунду Лоренца вышла из оцепенения и устремила на него нетерпеливый взгляд.
— Да, — прошептал он, — тебе хочется знать, каким путем я выхожу, чтобы когда-нибудь выйти вслед за мной и убежать от меня, как ты угрожала; поэтому ты и просыпаешься, поэтому следишь за мной взглядом.
Он провел рукою по лбу, словно заставляя себя принять решение, мучительное для него самого, и простер ее в сторону молодой женщины; взгляд и жест его были словно стрелы, метившие в глаза и в грудь пленнице, при этом он властно произнес:
— Спите.
Едва он вымолвил это слово, Лоренца поникла, как цветок на стебле; голова ее качнулась и склонилась на подушки софы. Руки матовой белизны упали на шелк платья и вытянулись вдоль тела.
Бальзамо подошел, любуясь ее красотой, и приложился губами к ее чистому лбу.
И тут лицо Лоренцы прояснилось, словно дыхание самой любви прогнало облака, омрачавшие ее чело. Губы ее раскрылись и задрожали, глаза подернулись томной влагой, и она вздохнула так, как вздыхали, должно быть, ангелы в первые дни творения, проникаясь любовью к детям рода человеческого.
Бальзамо смотрел на нее, словно не в силах оторваться, но тут вновь зазвенел звонок; он бросился к камину, нажал какой-то выступ и скрылся за цветами.
В гостиной его ждал Фриц вместе с человеком, одетым в куртку скорохода и обутым в тяжелые ботфорты с длинными шпорами.
У приезжего было грубоватое лицо, выдававшее принадлежность к простонародью, но в глазах мерцала частичка священного огня, наверняка зажженного разумом, превосходившим его собственный.
В левой руке он держал рукоять короткого узловатого хлыста; правою же он осенил себя знаками, которые Бальзамо. присмотревшись, сразу понял и на которые, также молча, ответил, дотронувшись до своего лба указательным пальцем.
В ответ посланец коснулся рукой груди и начертал на ней еще один знак, который остался бы невнятен для постороннего, потому что напоминал движение, каким застегивают пуговицу.
В ответ на этот знак хозяин показал кольцо, которое было у него на пальце.
При виде этого грозного символа посланец преклонил колено.
— Откуда ты явился? — спросил Бальзамо.
— Из Руана, повелитель.
— Кто ты?
— Скороход на службе госпожи де Граммон.
— Кто тебя к ней определил?
— Такова была воля великого копта.
— Какой приказ ты получил, поступая к ней на службу?
— Не иметь секретов от повелителя.
— Куда ты направляешься?
— В Версаль.
— Что ты везешь?
— Письмо.
— Кому?
— Министру.
— Дай.
Гонец протянул Бальзамо письмо, которое извлек из кожаного мешка, висевшего у него за спиной.
— Мне подождать? — спросил он.
— Да.
— Жду.
— Фриц!
Появился немец.
— Спрячь Себастена в буфетной.
— Да, хозяин.
— Он знает, как меня зовут! — с суеверным ужасом прошептал адепт.
— Он все знает, — возразил Фриц, увлекая его за собой.
Бальзамо остался один; он осмотрел массивную печать на письме; она была в полной сохранности; умоляющий взгляд гонца, казалось, взывал к нему с просьбой не повредить, если можно, этой печати.
Затем он медленно и задумчиво поднялся наверх и отворил потайную дверь, которая вела в комнату Лоренцы.
Лоренца все еще спала, но и во сне томилась от бездействия, отчего спалось ей беспокойно. Он взял ее за руку, которая конвульсивно сжалась, и приложил к ее груди запечатанное письмо, доставленное гонцом.
— Вы видите? — обратился он к ней.
— Да, вижу, — отвечала Лоренца.
— Что у меня в руке?
— Письмо.
— Вы можете его прочесть?
— Могу.
— Тогда читайте.
Глаза Лоренцы были по-прежнему закрыты, грудь трепетала; слово за словом она прочла следующие строки, которые Бальзамо записывал под ее диктовку:
«Дорогой брат!
Как я и предвидела, мое изгнание принесет нам некоторую пользу. Сегодня утром я уехала от президента Руанского парламента: он наш, но робеет. Я поторопила его от Вашего имени. Наконец он решился и через неделю пришлет в Версаль свой план военных действий.
Теперь я срочно отправляюсь в Ренн, дабы несколько расшевелить дремлющих Карадека и Ла Шалоте[19].
В Руане был наш агент из Кодбека. Я с ним встретилась. Англия не остановится на полпути; она готовит резкую ноту Версальскому кабинету.
X. советовался со мною, стоит ли к этому прибегать. Я ответила утвердительно. Скоро Вы получите последние памфлеты Тевено де Моранда[20] и Делиля[21], обращенные против Дюбарри. От этих петард запылает весь город.
До меня дошли дурные вести, в воздухе носится слух об опале. Но Вы мне еще не написали, и я смеюсь над пересудами. Все же избавьте меня от сомнений и ответ немедля пошлите мне, как только до Вас доберется мой гонец. Ваше послание найдет меня в Кане, где мне нужно повлиять на некоторых людей.
Прощайте, обнимаю Вас.
Герцогиня де Граммон».
Лоренца смолкла.
— Вы ничего больше не видите? — спросил Бальзамо.
— Ничего не вижу.
— Никакого постскриптума?
— Нет.
Бальзамо, у которого во время чтения лицо все прояснялось, взял у Лоренцы письмо герцогини.
— Любопытно, — произнес он. — Они мне дорого за это заплатят. Вот, значит, как пишутся подобные письма! — воскликнул он. — Да, великих мужчин всегда губят женщины. Никакие полчища врагов, никакие хитросплетения интриг не могли бы свалить Шуазеля — и вот ласкающий женский шепот повергает его во прах. Да, все мы погибнем из-за женского предательства или женской слабости… У кого есть сердце, а в нем хоть капля чувствительности, тот обречен.
Произнося эти слова, Бальзам с невыразимой нежностью глядел на трепещущую Лоренцу.
— Я правду говорю? — спросил он у нее.
— Нет, нет, это неправда, — пылко возразила она. — Ты же сам видишь, я слишком тебя люблю, чтобы помешать тебе, подобно всем этим неразумным и бессердечным женщинам.
Бальзамо позволил обольстительнице привлечь себя в объятия.
Внезапно раздался двукратный звон колокольчика в руках Фрица — один раз, потом второй.
— Два посетителя, — сказал Бальзамо.
Телеграфное сообщение Фрица завершилось сильным, резким звонком.
Бальзамо высвободился из рук Лоренцы и вышел, оставив молодую женщину по-прежнему спящей.
По дороге ему встретился гонец, ждавший приказа.
— Вот письмо, — сказал Бальзамо гонцу.
— Что мне с ним делать?
— Доставить по адресу.
— Это все?
— Это все.
Адепт осмотрел письмо и печать, не скрыл своей радости при виде их сохранности и растаял в темноте.
— Какая жалость, что нельзя оставить у себя подобный автограф! — вздохнул Бальзамо. — А пуще того обидно, что нельзя через верных людей передать его королю!
Тут перед ним вырос Фриц.
— Кто они? — спросил Бальзамо.
— Женщина и мужчина.
— Они уже сюда приходили?
— Нет.
— Ты их знаешь?
— Нет.
— Женщина молода?
— Молода и хороша собой.
— А мужчина?
— Лет шестидесяти или шестидесяти пяти.
— Где они?
— В гостиной.
Бальзамо вошел в гостиную.
84. ЗАКЛИНАНИЕ ДУХОВ
Лицо графини было полностью скрыто длинной накидкой; она успела заехать к себе в особняк и одеться, как одевались горожанки среднего достатка.
Приехала она в фиакре в сопровождении маршала, который, испытывая большие опасения, чем она, оделся в серое, чтобы походить на дворецкого из богатого дома.
— Вы узнаете меня, господин граф? — произнесла г-жа Дюбарри.
— Прекрасно узнаю, графиня.
Ришелье держался поодаль.
— Извольте сесть, сударыня, и вы, сударь.
— Этот господин мой эконом, — сказала графиня.
— Вы заблуждаетесь, сударыня, — возразил Бальзамо с поклоном, — этот господин — герцог де Ришелье, которого я прекрасно узнал, и с его стороны было бы воистину проявлением неблагодарности, если бы он не узнал меня.
— Это почему же? — спросил герцог, совершенно сбитый с толку, как сказал бы Тальман де Рео[22].
— Господин герцог, тот, кто спасает нам жизнь, заслуживает, сдается мне, некоторой благодарности.
— Вот вам, герцог! — со смехом воскликнула графиня. — Вы слышите?
— Как! Вы, граф, спасли мне жизнь? — удивился Ришелье.
— Да, монсеньор, в Вене в тысяча семьсот двадцать пятом году, когда вы были там посланником.
— В тысяча семьсот двадцать пятом году? Да вы тогда еще и на свет не родились, сударь мой!
Бальзамо улыбнулся.
— Тем не менее я стою на своем, герцог, — сказал он, — поскольку встретил вас тогда умирающим, а вернее, мертвым; вас несли на носилках, незадолго до того вы получили добрый удар шпагой, пронзивший вам грудь; доказательством нашей встречи может послужить то, что я влил в вашу рану три капли моего эликсира… Вот здесь, в том самом месте, где красуется ваше алансонское кружево, несколько пышное для эконома — недаром же вы его комкаете в руке.
— Погодите, — перебил маршал, — но вам никак не дашь больше тридцати — тридцати пяти лет, граф.
— Полноте, герцог, — заливаясь смехом, воскликнула графиня. — Перед вами стоит чародей — теперь-то вы верите?
— Я вне себя от изумления, графиня. Но в таком случае, — продолжал герцог, снова обратившись к Бальзамо, — в таком случае ваше имя…
— Ах, вы же знаете, герцог, мы, чародеи, меняем имена с каждой новой сменой поколений… В тысяча семьсот двадцать пятом году в моде были имена на «ус», «ос» и «ас», и ничего удивительного, если в ту пору мне пришла фантазия назвать себя на латинский или греческий манер. Теперь, когда все разъяснилось, я в вашем распоряжении, сударыня, и в вашем, сударь.