— Это судьба! — прошептал Бальзамо. — Благодарю тебя, Лоренца, я узнал все, что хотел.
Он поцеловал ее и бережно сунул в карман локон; срезав у Лоренцы прядку ее черных волос, он сжег их на свечке и собрал пепел в ту бумажку, в которую был завернут локон дофины.
Затем он спустился; идя по лестнице, он разбудил молодую женщину.
Прелат нетерпеливо ждал, снедаемый сомнениями.
— Ну что, господин граф? — спросил он.
— Прекрасно, монсеньор!
— Что сказал оракул?
— Что вы можете надеяться.
— Он так сказал? — вне себя от волнения воскликнул кардинал.
— Судите сами, монсеньор, как сочтете нужным: оракул утверждает, что эта женщина не любит своего мужа.
— О! — вырвалось у Рогана в порыве радости.
— А волосы пришлось сжечь, — сказал Бальзамо, — чтобы по дыму определить истину; вот пепел, я весь его собрал с огромным тщанием, словно каждая крупинка стоит миллион.
— Благодарю вас, сударь, благодарю, я ваш вечный должник.
— Не стоит об этом говорить, сударь; позвольте дать вам только один совет: не глотайте этот пепел вместе с вином, как подчас делают влюбленные, это влечет за собой столь опасную тягу к предмету вашей любви, что страсть ваша станет неизлечима, между тем как сердце возлюбленной, напротив, охладеет.
— Вот как! Хорошо, я остерегусь, — отвечал потрясенный прелат. — Прощайте, граф, прощайте.
Спустя двадцать минут карета его высокопреосвященства встретилась на углу улицы Пти-Шан с экипажем герцога де Ришелье и едва не опрокинула его в одну из огромных ям, вырытых на месте, где строился какой-то дом.
Двое вельмож узнали друг друга.
— Это вы, принц! — с улыбкой сказал Ришелье.
— Это вы, герцог! — отозвался г-н Луи де Роган и приложил палец к губам.
И оба разъехались в разные стороны.
93. ГОСПОДИН ДЕ РИШЕЛЬЕ ОЦЕНИВАЕТ НИКОЛЬ ПО ДОСТОИНСТВУ
Г-н де Ришелье направлялся прямо в особнячок, занимаемый г-ном де Таверне на улице Цапли.
Поскольку наравне с хромым бесом[35] мы обладаем привилегией, дающей нам возможность легко проникать в каждый закрытый дом, мы еще прежде Ришелье увидим, как барон, сидя перед камином и положив ноги на огромную подставку для дров, под которой догорает тлеющая головешка, ворчит на Николь, время от времени беря ее за подбородок, несмотря на возмущенные и презрительные гримаски девушки.
Не возьмем на себя смелость утверждать, приятнее была бы ей ласка без воркотни или она предпочла бы воркотню без ласки.
Разговор у господина и служанки велся важный: почему в вечерние часы Николь никогда не прибегает вовремя на зов колокольчика, почему всякий раз у нее находятся дела то в саду, то в оранжерее, а прочие свои обязанности, кроме этих двух, она исправляет нерадиво.
На это соблазнительная Николь, грациозно вертясь то так, то этак, отвечала:
— Тем хуже! По мне, тут тоска смертная, а ведь мне обещали, что я поеду с барышней в Трианон!..
Тут г-н де Таверне, надо думать из сострадания, счел своим долгом потрепать девушку по щекам и по подбородку, несомненно надеясь ее этим развлечь.
Николь продолжала сетовать на свою злосчастную судьбу, отвергая утешение.
— В самом деле, — стенала она, — я заперта здесь в гадких четырех стенах, мне почти нечем дышать, а ведь и у меня была надежда на увлекательную жизнь, на будущее.
— Какая это надежда? — осведомился барон.
— Разумеется, Трианон! — объявила Николь. — В Трианоне я бы видела людей, роскошь, на других посмотрела и себя показала.
— Вот как, малютка Николь? — изумился барон.
— А вы как думали, сударь? Ведь я женщина и ничем не хуже других.
— Как она заговорила, паршивка! — глухо пробормотал барон. — Пожить ей хочется! Эх, был бы я молод, был бы я богат!
И, не удержавшись, бросил восхищенный, полный вожделения взгляд на эту юность, пышущую силой и красотой.
Николь между тем стала задумчива и раздражительна.
— Ну же, идите спать, сударь, — сказала она. — Тогда и я смогу лечь в постель.
— Погоди, Николь.
И тут зазвонил колокольчик у входа; Таверне вздрогнул, Николь так и подскочила на месте.
— Кто бы это в половине двенадцатого ночи? — спросил барон. — Иди взгляни, детка.
Николь пошла отворять; она спросила у посетителя имя и приоткрыла дверь на улицу.
Воспользовавшись этим, на улицу со двора бесшумно проскользнула какая-то тень; тем не менее маршал — потому что это был именно он — успел обернуться и заметить удаляющуюся фигуру.
Николь, сияя, пошла вперед со свечой.
— Ну и ну! — улыбаясь, проговорил маршал, следуя за нею в гостиную. — А ведь этот старый проказник Таверне упоминал мне только о своей дочке!
Герцог был из тех людей, которые все подмечают с первого взгляда.
Ускользнувшая тень навела его на мысли о Николь, а Николь — на мысли об этой тени. По смазливому личику девушки он догадался, зачем пожаловала эта тень, а едва он разглядел хитрый взгляд, белоснежные зубы и тонкий стан субретки, как ее характер и склонности стали ему совершенно ясны.
В дверях гостиной Николь объявила не без волнения:
— Его светлость герцог де Ришелье!
В этот вечер имени герцога суждено было производить сенсацию. На барона оно произвело такое впечатление, что он встал с кресла и пошел прямо к двери, не веря собственным ушам.
Но не успел он дойти до порога, как в полумраке коридора увидел г-на де Ришелье.
— Герцог! — ахнул он.
— Да, любезный друг, он самый, — отозвался Ришелье как мог дружелюбнее. — А, после давешней нашей встречи ты удивлен. Тем не менее я здесь. Дай же мне руку!
— Чрезмерная честь для меня, ваша светлость…
— Ты становишься глуп, мой дорогой, — сказал старый маршал, отдавая трость и шляпу Николь и усаживаясь в кресле поудобнее, — ты оброс мохом, ты заговариваешься… Сдается мне, ты забыл, что значит жить в свете.
— Однако, герцог, по моему разумению, — волнуясь, отвечал Таверне, — прием, который ты давеча мне оказал, был столь недвусмыслен, что ошибиться было невозможно.
— Послушай, старый друг, — возразил на это Ришелье, — ты в тот раз вел себя, как школьник, а я, как педант, только розги и недоставало. У тебя найдется что мне сказать, но я хочу избавить тебя от этого труда: ты скажешь глупость, я отвечу другой глупостью… Перейдем-ка лучше от минувшего к настоящему. Знаешь, зачем я приехал к тебе нынче вечером?
— Нет, конечно.
— Чтобы сообщить тебе, что король жалует твоему сыну роту, о чем ты и просил меня позавчера. Да пойми же ты, черт побери, какое тут тонкое дело: позавчера я был почти министр и просить о чем-либо был не вправе; сегодня же, когда я отказался от портфеля, когда я просто Ришелье, тот самый, что раньше, я был бы круглым дураком, если бы не стал просить. И вот я попросил, получил искомое и приезжаю к тебе с добычей.
— Герцог, неужели… такое великодушие с твоей стороны!..
— Есть исполнение долга, налагаемое дружбой! Тебе отказал министр, а Ришелье исходатайствовал для тебя то, чего ты просил.
— Ах, герцог, ты меня восхищаешь. Значит, ты — истинный друг!
— Черт побери!
— И король, король оказал мне такую милость…
— Боюсь, король сам не знает, что он сделал, но, впрочем, может быть, я ошибаюсь, и он знает это как нельзя лучше.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что у его величества явно есть свои причины на то, чтобы поступить наперекор госпоже Дюбарри, и, скорее всего, не мое влияние, а эти причины побудили его оказать тебе эту милость.
— Ты полагаешь?
— Я уверен, и я рад этому способствовать. Ты знаешь, что я отказался от поста министра из-за этой негодницы?
— Мне об этом сказали, но…
— Но ты не поверил. Ну, скажи прямо.
— Что ж! Признаться, так оно и есть.
— Это значит, ты считаешь, что я лишен совести?
— Во всяком случае, я полагаю, что ты лишен предрассудков.
— Милый мой, я старею, и красивых женщин я теперь люблю, только если они мне полезны… И потом, у меня есть еще кое-какие замыслы. Но вернемся к твоему сыну: превосходный юноша!
— Он в большой вражде с Дюбарри, которого я у тебя повстречал во время своего столь неудачного визита.
— Знаю, потому-то я и не министр.
— Полноте!
— Но это так и есть, друг мой!
— Ты отказался от поста министра, чтобы угодить моему сыну?
— Если бы я это утверждал, ты бы мне не поверил, да это и не так. Я отказался, поскольку раз уж Дюбарри начал с того, что потребовал отставки твоего сына, то далее его притязания делались бы все чудовищнее и дошли бы бог знает до чего.
— И ты поссорился с этими людишками?
— И да и нет: они меня боятся, я их презираю, словом, все по справедливости.
— Это благородно, но неразумно.
— Почему же?
— Графиня пользуется влиянием.
— Подумаешь! — проронил Ришелье.
— Ты так просто об этом говоришь?
— Говорю как человек, чувствующий, насколько уязвима их позиция, и готовый, если понадобится, заложить мину в нужном месте и все взорвать.
— Теперь я понял: ты помог моему сыну отчасти для того, чтобы кольнуть Дюбарри.
— Во многом ради этого, и твоя проницательность тебя не обманывает: твой сын служит мне запалом, с его помощью я высекаю огонь… Но кстати, барон, ведь у тебя есть и дочь?
— Да.
— Молодая?
— Шестнадцати лет.
— Красивая?
— Как Венера.
— И живет в Трианоне?
— Значит, ты ее знаешь?
— Я провел с ней вечер и не меньше часа беседовал о ней с королем.
— С королем? — вскричал Таверне, у которого побагровело лицо.
— Именно с королем.
— Король говорил о моей дочери, о мадемуазель Андреа де Таверне?
— Да, друг мой, и пожирал ее глазами.
— В самом деле?
— Тебе неприятно это слышать?
— Мне… Нет, конечно… Глядя на мою дочь, король оказывает мне честь… и все же…
— Что такое?
— Дело в том, что король…