— Поначалу чуть не погубило, но мы сейчас наведем порядок; как видите, Рафте, у нее белокурые волосы, но с этим не так уж трудно справиться, правда?
— Нужно просто-напросто превратить их в черные, — отвечал Рафте, которому не привыкать было подхватывать на лету мысли своего хозяина, а порой даже думать за него.
— Подойди к моему туалету, малютка, — сказал маршал. — Этот господин, большой искусник, превратит тебя в самую хорошенькую и самую неузнаваемую субретку в целой Франции.
И впрямь, через десять минут Рафте с помощью состава, коим маршал пользовался каждую неделю для окраски своих седых волос, прятавшихся под париком, — если верить г-ну Ришелье, это кокетство до сих пор нередко пригождалось ему в кое-каких знакомых домах, — перекрасил прекрасные белокурые с пепельным оттенком волосы Николь в черные как смоль; затем он провел по ее густым золотистым бровям булавкой, которую закоптил на свечке; этим он придал ее жизнерадостной физиономии такую причудливость, ее бойким и ясным глазам такой яркий, а подчас и зловещий блеск, что она стала похожа на фею, которая, повинуясь заклинаниям волшебника, вышла из волшебной шкатулки, где тот содержал ее.
— Теперь, моя красавица, — сказал Ришелье, протянув остолбеневшей Николь зеркальце, — поглядите, как вы очаровательны, а главное, как мало напоминаете прежнюю Николь; теперь никакая королева вам не страшна и перед вами открывается путь к успеху.
— Ах, монсеньор! — воскликнула девушка.
— Да, и для этого нужно лишь, чтобы между нами царило согласие.
Николь зарделась и потупила глазки; плутовка, несомненно, ожидала, что сейчас начнутся красивые слова, на которые г-н де Ришелье был большой мастер.
Герцог это понял и, чтобы одним махом покончить со всякими недоразумениями, предложил:
— Присядьте вот в это кресло, дитя мое, рядом с господином Рафте; навострите ушки и послушайте меня. Не будем стесняться господина Рафте, право, не опасайтесь его; напротив, он может дать нам полезный совет. Итак, вы слушаете?
— Да, монсеньор, — пролепетала Николь, стыдясь заблуждения, продиктованного ей тщеславием.
Беседа г-на де Ришелье с Рафте и Николь длилась не меньше часа, а затем герцог отправил юное создание спать вместе с горничными, служившими в особняке.
Рафте вернулся к своей военной записке, а г-н де Ришелье перелистал письма, в коих сообщалось обо всех происках провинциальных парламентов против г-на д'Эгийона и всей партии Дюбарри, и затем удалился на покой.
На следующее утро одна из его карет без гербов отвезла Николь в Трианон, высадила девушку с узелком возле решетки и умчалась.
С гордо поднятой головой, беззаботным сердцем и надеждой во взоре Николь расспросила, куда ей идти, и вскоре стучалась у дверей служб.
Было десять часов утра. Андреа уже встала, оделась и теперь писала отцу, сообщая ему о счастливом событии, свершившемся накануне, о котором, как мы знаем, уже поспешил известить его г-н де Ришелье.
Читатель не забыл, что из сада в часовню Малого Трианона вели каменные ступени; перед входом в часовню, справа, была лестница, по которой можно было подняться во второй этаж, где располагались комнаты дам, состоявших при дофине; вдоль всех комнат тянулся длинный, как аллея, коридор, выходивший окнами в сад.
Первая дверь налево в этом коридоре вела в комнату Андреа. Комната была довольно просторная; через окно, выходившее на конюшенный двор, проникало много света; от коридора ее отделяла маленькая передняя, направо и налево от которой имелись еще две каморки.
Комната Андреа, более чем скромная, принимая во внимание образ жизни домочадцев блестящего двора, была в сущности очаровательной кельей, очень уютной, приветливой — прекрасное убежище от суеты, царившей во дворце. Здесь могла укрыться душа, снедаемая честолюбием, чтобы пережить обиды и разочарования минувшего дня, а душа смиренная и склонная к меланхолии могла отдохнуть здесь, в тишине и уединении, вдали от великих мира сего.
В самом деле, стоило только подняться на крыльцо и взойти по ступеням часовни — и все важные особы, все тяготы службы, все строгие замечания оставались далеко. Здесь было покойно, как в монастыре, и не больше ограничений и запретов, чем у узника в тюремной камере. Та, что была во дворце рабыней, возвращалась в эту комнатку госпожой.
Нежной и гордой натуре Андреа были приятны все эти скромные преимущества, но не потому, что здесь она оправлялась от обид неутоленного честолюбия или разочарований ненасытной фантазии; просто девушке лучше думалось в четырех стенах ее комнатки, чем в богатых гостиных Трианона, по плитам которого ее ножка ступала с такой робостью, чтобы не сказать с таким ужасом.
Здесь, в этом невзрачном уголке, где она чувствовала себя как дома, она без трепета думала о том великолепии, которое ослепляло ее днем. Окруженная цветами, рядом с клавесином и неразлучная с немецкими книгами, несущими такую отраду тем, кто умеет читать сердцем, Андреа готова была бросить вызов судьбе, какую бы напасть та ей ни приготовила, какую бы радость ни отняла.
«Здесь, — рассуждала она вечером, когда служба ее заканчивалась и можно было накинуть широкий сборчатый пеньюар и свободно вздохнуть, — здесь у меня по крайней мере есть все то, чего я не лишусь до самой смерти. Может быть, в один прекрасный день я сделаюсь богаче, но беднее я уже не стану: всегда найдутся цветы, музыка и хорошая книга, чтобы поддержать одинокую душу».
Андреа получила разрешение завтракать у себя, когда ей захочется. Она очень дорожила этой милостью. Теперь она могла до полудня оставаться у себя в комнате, если только дофина не призывала ее для чтения или совместной утренней прогулки. Поэтому в погожие дни, если она была свободна, она выходила поутру с книгой и одна бродила по лесам, которые тянутся между Трианоном и Версалем; после двух часов прогулки, наполненной мечтами и размышлениями, она возвращалась к себе и завтракала, подчас не увидев за утро ни одного вельможи, ни одного слуги, ни одной живой души, ни одной ливреи.
А когда сквозь густую листву начинала проникать жара, Андреа пряталась в своей комнате, куда через окно и через дверь, выходившую в коридор, проникал свежий воздух. Небольшая софа, обитая ситцем, четыре стула с такой же обивкой, девичья кровать с круглым балдахином и занавесями из ситца же, две китайские вазы на камине, квадратный столик с бронзовыми ножками — таков был мирок, в пределах которого Андреа сосредоточила все свои надежды и желания.
Как мы уже говорили, девушка сидела у себя в комнате и писала отцу, как вдруг ее отвлек тихий и скромный стук в дверь.
Она подняла голову, увидела, что дверь отворяется, и удивленно вскрикнула: в комнату из передней вошла сияющая Николь.
95. ЧТО РАДУЕТ ОДНИХ, ТО ПРИВОДИТ ДРУГИХ В ОТЧАЯНИЕ
— Добрый день, мадемуазель, это я, — весело приседая в реверансе, сказала Николь, хотя на душе у нее было не вполне спокойно, потому что девушка прекрасно изучила характер своей госпожи.
— Это вы? Каким ветром? — откликнулась Андреа, отложив в сторону перо, чтобы не отвлекаться от разговора.
— Мадемуазель забыла меня, а я вот приехала.
— Я оставила вас, мадемуазель, но у меня были на то причины. Кто вам позволил сюда явиться?
— Разумеется, господин барон, мадемуазель, — отвечала Николь, недовольно сдвинув красивые черные брови, которыми она была обязана великодушию г-на Рафте.
— Вы нужны отцу в Париже, а мне здесь совсем не нужны… Так что можете возвращаться, дитя мое.
— Эх, мадемуазель, — возразила Николь, — вы нисколько ко мне не привязаны. А я-то думала, что для вас что-то значу, мадемуазель… Вот так полюбишь кого-нибудь, — философски добавила Николь, — а потом от тебя отрекаются!
При этом она изо всех сил старалась выжать из своих прекрасных глаз хоть слезинку.
Ее пылкий и жалобный упрек смягчил Андреа.
— Дитя мое, — объяснила она, — здесь есть кому мне прислуживать, и я не могу себе позволить обременять двор ее высочества дофины лишним ртом.
— Ну, рот этот не такой уж и прожорливый! — возразила Николь с очаровательной улыбкой.
— Все равно, Николь, тебе нельзя здесь оставаться.
— Из-за этого злополучного сходства? — спросила девушка. — А вы не присмотрелись к моему лицу, мадемуазель?
— В самом деле, ты как будто изменилась.
— Да уж я думаю! Тот самый вельможа, что выхлопотал чин для господина Филиппа, узнал, как огорчается господин барон, что у вас нет горничной; вот он и сказал, что нет ничего проще, надо только перекрасить меня из белого в черный цвет. Он меня увез, велел, как видите, покрасить мне волосы — и вот я здесь.
Андреа улыбнулась.
— Значит, ты меня и впрямь так любишь, — сказала она, — что готова любой ценой запереться здесь, в Трианоне, где я живу почти на положении пленницы?
Николь бросила по сторонам быстрый, но внимательный взгляд.
— Комната в самом деле мрачноватая, — согласилась она, — но это же не навек?
— Мне-то здесь не так уж плохо, — возразила Андреа, — но каково придется тебе?
— А что?
— Тебе же не будет ходу в гостиную, к ее высочеству дофине; у тебя не будет ни игры, ни прогулок, ни бесед в обществе; тебе придется постоянно сидеть здесь — ты же умрешь со скуки!
— Найдется какое-нибудь оконце, — отвечала Николь, — через которое я смогу видеть уголок этого мира; хоть сквозь щелку двери да погляжу… А если я буду смотреть, то и на меня кто-нибудь, может быть, посмотрит. Больше мне ничего и не надо, так что обо мне не беспокойтесь.
— Нет, повторяю тебе, Николь, я никого не могу принять, если не получу на то приказа.
— От кого?
— От отца.
— Это ваше последнее слово?
— Да, таково мое последнее слово.
Николь извлекла из косынки письмо от барона де Таверне.
— Ну, раз мои мольбы и преданность вас не тронули, — сказала она, — посмотрим, не убедят ли вас эти советы.
Андреа прочла письмо, в котором говорилось: