мерзительный район Парижа, направляясь в смрадную дыру, которую городские власти гордо именовали улицей.
Перед дверьми метра Флажо карета г-на де Ришелье остановилась; другая карета, остановившаяся здесь же, преграждала ей путь.
Маршал разглядел прическу особы, выходившей из этого экипажа, и, поскольку в свои семьдесят пять лет нисколько не утратил былой галантности, поспешно ступил прямо в грязь, чтобы предложить руку даме, которая приехала одна.
Но в этот день маршалу не везло: тощая, со вздувшимися жилами нога, ступившая на подножку, могла принадлежать только старухе. Заглянув ей в лицо, морщинистое и угреватое под слоем румян, он окончательно убедился, что женщина не просто стара, а дряхла.
Однако отступать было поздно: маршал уже сделал движение к карете, и оно было замечено; к тому же и сам г-н де Ришелье не мог похвастаться молодостью. Впрочем, клиентка стряпчего — а кто, кроме клиентки, мог приехать в карете на подобную улицу! — так вот клиентка, отнюдь не разделяя сомнений герцога, с жуткой улыбкой вложила свою ладонь в руку Ришелье.
— Эту рожу я где-то уже видел, — сквозь зубы пробормотал герцог и громко добавил: — Вы тоже, сударыня, к метру Флажо?
— Да, герцог, — ответствовала старуха.
— О, я имею честь быть вам известен, сударыня? — воскликнув неприятно удивленный герцог, останавливаясь на пороге зияющего чернотой входа.
— Кто же не знает маршала герцога де Ришелье? — прозвучало в ответ. — Едва ли такая женщина отыщется.
— Эта уродина считает, что она женщина, — прошептал покоритель Маона и, отвесив безукоризненный поклон, осведомился: — Позволено ли будет спросить, с кем имею честь?
— Графиня Беарнская, ваша покорная слуга, — ответила старуха, приседая в придворном реверансе на грязном полу у входа, в трех дюймах от открытого погреба, в глубинах которого, как злорадно предвкушал маршал, она рисковала исчезнуть на третьем плие.
— Восхищен, сударыня, очарован! — воскликнул он. — Тысячу раз благодарен счастливому случаю! Значит, у вас тут тоже дела, графиня?
— Только одно, господин герцог, зато какое! Разве слухи о нем до вас не доходили?
— Как же, как же, знаменитый процесс… Конечно, знаю, простите. Как же это вылетело у меня из головы?
— Процесс против Салюсов.
— Против Салюсов, верно, госпожа графиня. О нем еще сочинили куплеты.
— Куплеты? — удивилась старая перечница. — Какие куплеты?
— Осторожней, сударыня, здесь какой-то люк, — предупредил герцог, поняв, что старуха решительно не собирается проваливаться в погреб. — Держитесь за перила, вернее, за веревку.
Старуха двинулась вверх по лестнице, герцог за нею.
— А куплеты забавны, — заметил он.
— Забавные куплеты о моем процессе?
— Еще какие, клянусь вам! Да вы, должно быть, их знаете.
— Понятия не имею.
— Они поются на мотив «Бурбонезки», начало такое:
Моя дорогая графиня,
Молю вас о помощи ныне!
Вы мне пособите в беде?
— Это как вы понимаете, слова госпожи Дюбарри.
— Какая дерзость по отношению к ней!
— Что вы хотите? У этих сочинителей куплетов нет ничего святого. Черт, какая грязная веревка! А вы отвечаете так:
Прошло мое время златое —
Мне тяжба грозит нищетою!
Ах, кто мне поможет в суде?
— Но это ужасно, сударь! — вскричала графиня. — Какое оскорбление для знатной дамы!
— Простите, сударыня, я спел фальшиво — у меня из-за этой лестницы одышка. А вот мы и добрались. Позвольте я позвоню.
Старуха с ворчанием пропустила герцога вперед. Маршал позвонил, и г-жа Флажо, которая, сделавшись женой стряпчего, не перестала исполнять обязанности привратницы и кухарки, отворила дверь.
Посетители, войдя в кабинет метра Флажо, увидели, что тот, пылая яростью и зажав перо в зубах, диктует своему первому писцу грозное послание.
— Господи, метр Флажо, что случилось? — воскликнула графиня.
Стряпчий обернулся.
— А, сударыня, ваш слуга всем сердцем. Стул графине Беарнской. Господин с вами, сударыня? Да это же, если не ошибаюсь, его светлость герцог де Ришелье! Еще один стул, Бернарде, еще один.
— Господин Флажо, скажите, что с моим процессом? — спросила графиня.
— Как раз в эту минуту, сударыня, я им и занимаюсь.
— Прекрасно, метр Флажо, прекрасно.
— Причем занимаюсь так, госпожа графиня, что шума не миновать.
— Гм, осторожнее…
— О, сударыня, церемониться более ни к чему.
— Раз вы занимаетесь моим процессом, то, быть может, уделите время и господину герцогу?
— Извините меня, ваша светлость, — подхватил метр Флажо, — но как человек в высшей степени галантный, понимаете…
— Понимаю, метр Флажо, понимаю.
— Теперь я весь в вашем распоряжении.
— Не беспокойтесь, я долго вас не займу. Вы знаете, что привело меня к вам?
— Дела, которые недавно мне передал господин Рафте.
— Да, кое-какие бумаги, касательно моего процесса… процесса… впрочем, какого черта, вы ведь и сами знаете, о каком процессе я хочу поговорить, метр Флажо.
— О процессе относительно владений в Шапна.
— Видимо, так. А скажите, вы его выиграете? Это было бы очень любезно с вашей стороны.
— Господин герцог, ваше дело откладывается на неопределенный срок.
— Но почему, скажите на милость?
— Оно будет слушаться не ранее чем через год.
— По какой причине?
— Обстоятельства, ваша светлость, обстоятельства. Вам известно о решении его величества?
— Полагаю, что да… Но о каком решении? Его величество принимает их много.
— О том, которое отменяет наше.
— Так, и что же?
— А вот что, господин герцог: мы ответим на это сожжением наших кораблей.
— Сжигая свои корабли, дорогой мой, вы сожжете корабли парламента! Тут есть какая-то закавыка; к тому же я не знал, что у парламента есть корабли.
— Наверное, первая палата отказывается принимать дела к рассмотрению? — предположила графиня Беарнская, которой разговор о процессе г-на де Ришелье не мешал думать о своем.
— Хуже.
— Вторая тоже?
— Все пошло прахом… Обе палаты приняли решение не разбирать никаких дел, пока король не даст господину д'Эгийону отставку!
— Вот так так! — всплеснув руками, воскликнул маршал.
— Не разбирать… Как не разбирать? — спросила взволнованная графиня.
— Ну… не вести никаких дел, сударыня.
— Так мое дело не будет слушаться? — вскричала графиня Беарнская в ужасе, который даже не пыталась скрыть.
— Ни ваше, сударыня, ни дело его светлости.
— Но это же беззаконие! Нарушение приказов его величества!
— Сударыня, — величественно возразил стряпчий, — раз о них забыл король, забудем и мы.
— Господин Флажо, говорю вам, вы угодите в Бастилию.
— Я отправлюсь туда с песнями, сударыня, и все мои коллеги последуют за мной с пальмовыми ветвями в руках.
— Да он просто взбесился, — заметила графиня герцогу.
— И не я один, а все мы, — подтвердил стряпчий.
— Однако это становится занятным, — проронил маршал.
— Но, сударь, вы только что сами сказали, что занимаетесь моим делом, — настаивала графиня.
— Верно, сказал. Ваше дело, сударыня, — это первый пример, приведенный мною в записке. Вот фрагмент, который касается вас!
Стряпчий выхватил из рук у писца начатую записку, оседлал нос очками и принялся вдохновенно читать:
«Они утратили общественное положение, их участь вызывает, сомнение, их долг попран. Ваше величество поймет, как они страждут. Так, автор настоящего прошения держал в своих руках важнейшее дело, от которого зависит судьба одного из первых домов королевства; он осмеливается утверждать, что благодаря его радению, опыту и таланту дело это продвигалось успешно и права весьма знатной и могущественной дамы, Анжелики Шарлотты Вероники графини Беарнской, уже должны были быть публично признаны, когда ветер раздора, ворвавшись…»
— На этом месте я остановился, сударыня, — выпятив грудь, сообщил стряпчий. — Полагаю, этот пассаж выйдет удачным.
— Господин Флажо, — отозвалась графиня Беарнская, — сорок лет назад я впервые обратилась со своим делом к вашему отцу, человеку весьма достойному; после его смерти я продолжала пользоваться вашими услугами; на моих делах вы заработали десять или даже двенадцать тысяч ливров и могли бы, наверное, заработать еще столько же.
— Записывайте, записывайте, — с живостью обратился метр Флажо к писцу, — как подтверждение, как доказательство. Мы вставим все это в текст.
— Но теперь, — продолжала графиня, — я забираю у вас все свои дела, так как с сегодняшнего дня вы утратили мое доверие.
Метр Флажо, пораженный подобной немилостью словно ударом грома, некоторое время пребывал в полном остолбенении; придя в чувство, он заговорил, как мученик, исповедующийся своему божеству:
— Да будет так! Бернарде, отдайте госпоже графине ее дела. Да отметьте в тексте, — добавил он, — что истец предпочел крупному состоянию чистую совесть.
— Простите, графиня, — шепнул маршал на ухо графине Беарнской, — но, мне кажется, вы поступили необдуманно.
— А что мне было обдумывать, господин герцог?
— Зачем вы забираете свои дела у этого достойного человека, не желающего мириться с беззаконием?
— Чтобы отвезти их к другому стряпчему или адвокату! — вскричала графиня.
С мрачной улыбкой, проникнутой самоотречением и стоической покорностью судьбе, метр Флажо возвел глаза к небу.
— Однако, — продолжал нашептывать маршал, — раз палаты решили не разбирать дел, дорогая моя, то любой другой стряпчий будет ничем не лучше метра Флажо.
— Так у них что же — заговор?
— Силы небесные! Неужели вы думаете, что метр Флажо такой болван, что станет в одиночку протестовать и рисковать своим положением, не будучи уверен, что его собратья не поступят так же, как он, и не поддержат его?
— А как поступите вы, сударь?