— Скорее расскажите, в чем оно заключается.
— Сейчас расскажу, государь. Назначьте заседание парламента под своим председательством.
— Еще того не легче, — проворчал король. — О чем вы думаете, сударыня? Это же почти революция!
— Это средство сказать в лицо всем мятежникам, что властелин — вы. Вы же знаете, государь, что на таком заседании имеет право говорить только сам король, изъявляющий свою волю, и никто не может ему возразить. Вот вы им и скажете: «Нам так угодно», и они покорно опустят головы.
— А мысль и в самом деле великолепная, — вмешалась г-жа Дюбарри.
— Великолепная — пожалуй, удачная — ничуть, — отозвался Людовик XV.
— Но это же так красиво, — с жаром продолжала г-жа Дюбарри, — свита, дворяне, пэры, королевская гвардия, толпы народа, королевский трон с пятью подушками, расшитыми золотыми лилиями… Какая прекрасная будет церемония!
— Вы полагаете? — спросил король, несколько поколебленный этими доводами.
— А роскошный королевский камзол, а подбитая горностаями мантия, а корона с брильянтами, а золотой скипетр — весь этот блеск, который так пристал прекрасному лицу монарха! Ах, государь, в каком великолепии вы явитесь перед всеми!
— Такого заседания не было уже довольно давно, — преувеличенно небрежно бросил король.
— С самого вашего детства, государь, — согласилась графиня Беарнская, — и воспоминания о том, как вы были прекрасны тогда, запечатлелись во всех сердцах.
— К тому же, — добавила г-жа Дюбарри, — вот отменный случай для господина канцлера блеснуть своим суровым и лаконичным красноречием, раздавить всех этих людишек своею правдивостью и достоинством.
— Дождемся первого проступка парламента и тогда посмотрим, — проговорил Людовик XV.
— Возможно ли ждать, государь, еще более страшного злодеяния, чем то, что уже совершено?
— А что такого они сделали?
— Вы разве не знаете?
— Ну подразнили немного господина д'Эгийона, но это же не преступление, хотя он, — глядя на г-жу Дюбарри, промолвил король, — хотя он и входит в число моих друзей. Огорчение, которое они причинили милому герцогу, я искупил своим решением, принятым не то вчера, не то позавчера, не помню. Теперь мы квиты.
— А вот госпожа графиня только что сообщила нам, — поспешно вмешалась г-жа Дюбарри, — что сегодня утром эти господа в черном дождались-таки удобного случая, государь.
— О чем вы? — нахмурившись, спросил король.
— Говорите, сударыня, государь позволяет, — предложила фаворитка.
— Ваше величество, господа советники решили не проводить больше заседаний парламента, пока ваше величество не решит дело в их пользу.
— Быть того не может! — воскликнул король. — Вы ошиблись, сударыня, это было бы прямым неповиновением, а я надеюсь, что мой парламент бунтовать не осмелится.
— Государь, уверяю вас…
— Да это слухи, сударыня.
— Ваше величество, позвольте мне докончить.
— Прошу вас, графиня.
— Так вот, сегодня утром стряпчий, который вел мой процесс, вернул мне все документы. Он более не занимается делами, так как парламент больше не заседает.
— Это слухи, говорю вам; просто попытка всех запугать.
Король в волнении принялся прохаживаться по будуару.
— Ваше величество, может быть, вы скорее поверите господину де Ришелье, чем мне? Знайте же, что ему, так же как и мне, вернули документы по его тяжбе, и господин герцог, весьма разгневанный, удалился.
— Там кто-то скребется в дверь, — чтобы сменить тему, сообщил король.
— Это Самор, ваше величество.
Вошел Самор.
— Вам письмо, госпожа, — объявил он.
— Государь, вы позволите? — спросила графиня и внезапно воскликнула: — О Боже!
— В чем дело?
— Это от господина канцлера. Зная, что ваше величество собирались меня навестить, господин де Мопу умоляет меня просить для него краткой аудиенции.
— Что там у него стряслось?
— Пригласите господина канцлера, — велела г-жа Дюбарри.
Графиня Беарнская поднялась, собираясь откланяться.
— Останьтесь, сударыня, — обратился к ней король. — Добрый день, господин де Мопу. Что новенького?
— Государь, парламент был вам помехой; теперь у вас нет парламента, — поклонившись, сообщил канцлер.
— Как это нет? Они что, все поумирали? Отравились мышьяком?
— Если бы так! Нет, государь, они живы, но не желают заседать и подали в отставку. Я только и делаю, что принимаю их.
— Кого, советников?
— Нет, государь, прошения об отставке.
— Я же говорила вам, государь, что дело зашло далеко, — вполголоса заметила графиня Беарнская.
— Да уж куда дальше, — раздраженно подтвердил король. — И что вы предприняли, господин канцлер?
— Государь, я приехал выслушать приказания вашего величества.
— Давайте прогоним их всех, Мопу.
— В изгнании они тем более не станут судить, государь.
— Тогда прикажем им делать свое дело. Впрочем, приказы, повеления — все это уже было.
— На сей раз следует проявить твердость, государь.
— Да, вы правы.
— Смелее, — шепнула графиня Беарнская г-же Дюбарри.
— И выказать себя властелином. Слишком часто, государь, вы относились к ним по-отечески! — вскричала графиня.
— Канцлер, — медленно произнес король, — я знаю лишь одно средство; это суровая, но действенная мера. Я желаю провести торжественное заседание парламента под своим председательством; нужно, чтобы все эти господа задрожали от страха.
— Ах, государь, вот это правильно! — воскликнул канцлер. — Пускай склонятся — или сломаются!
— Сударыня, — обратился король к старой сутяжнице, — если ваш процесс не будет рассмотрен, то теперь уж не по моей вине, сами видите.
— Государь, вы величайший монарх во всем мире.
— О да! — словно эхо, повторили графиня Дюбарри, Шон и канцлер.
— Однако весь мир об этом почему-то помалкивает, — пробормотал король.
101. КОРОЛЕВСКОЕ ЗАСЕДАНИЕ
Это знаменитое заседание прошло в точном соответствии с ритуалом, какого требовали достоинство короля, с одной стороны, и интриги, толкнувшие его на этот серьезный шаг, — с другой.
Королевская гвардия была поставлена под ружье, множество стрелков в коротких куртках, солдат городской стражи и полицейских призваны были охранять г-на канцлера, который, словно генерал в день решающей битвы, не имел возможности уклониться от посягательств на свою священную особу.
Г-н канцлер был предметом всеобщей ненависти и, зная об этом, сам в суетности своей опасался покушения; впрочем, даже те, кто был меньше осведомлен о том, какие чувства питает к нему народ, не сомневались, что ему грозит скандал или по крайней мере шиканье.
Не лучший прием ожидал и г-на д'Эгийона: его недолюбливали, хотя после парламентских дебатов народ стал к нему несколько добрее. Король казался воплощением безмятежности, но на самом деле на душе у него было неспокойно. Царственный вид, роскошные одеяния — все это наводило на мысль, что величие есть самая надежная защита.
Тут следует добавить: а также любовь народа. Но королю так часто твердили эти слова во время его болезни в Меце, что он не считал возможным повторить их и не быть при этом обвиненным в плагиате.
Утром ее высочество дофина, для которой этот спектакль был внове и которая в глубине души, наверное, была не прочь его посмотреть, напустила на себя унылый вид и сохраняла его в течение всего пути до места церемонии, что привлекло к ней всеобщие симпатии.
Г-жа Дюбарри держалась отважно. Она обладала уверенностью молодой и красивой женщины. Да и разве о ней уже не было высказано все — чего ей было опасаться? Она сияла, как будто отблески августейшего великолепия ее возлюбленного падали и на нее.
Г-н д'Эгийон храбро вышагивал среди пэров, шествовавших впереди короля. На его благородном, волевом лице не заметно было ни тени печали или неудовольствия. В его облике не угадывалось торжества победителя. Глядя на него, никто бы не заподозрил, какая битва разгорелась из-за него между королем и парламентом.
В толпе на него показывали пальцем, члены парламента бросали на него грозные взгляды — и только.
Большая зала дворца была переполнена, любопытствующих набралось более трех тысяч.
Снаружи толпа, сдерживаемая палками привратников и дубинками стрелков, выдавала свое присутствие лишь невнятным гулом, в котором нельзя разобрать ни слова и в котором тонут отдельные голоса; этот ропот толпы правильнее всего было бы сравнить с шумом прибоя.
Едва шаги затихли и все заняли свои места, в зале воцарилось молчание; тогда король, мрачный и величественный, предоставил слово канцлеру.
Члены парламента заранее знали, что им сулит предстоящее заседание. Всем было ясно, зачем их собрали — чтобы они услышали ничем не смягченную волю государя; однако, зная долготерпение, если не сказать робость, короля, они опасались не самого заседания, а скорее его последствий.
Канцлер заговорил. Он был прекрасный оратор. Вступительная часть его речи была выстроена весьма искусно и доставила большое удовольствие ценителям парламентского красноречия.
Однако вскоре речь канцлера превратилась в нагоняй, да такой резкий, что на губах знатных слушателей заиграли улыбки, а члены парламента почувствовали себя не в своей тарелке.
Устами своего канцлера король приказывал прекратить все дела в Бретани, которые ему надоели. Парламенту он велел помириться с герцогом д'Эгийоном, действия которого одобрял, и не прерывать отправление правосудия, чтобы все снова стало, как в благословенные времена золотого века, когда журчали ручейки пятичастевых судебных или совещательных речей, когда деревья были увешаны гроздями дел и гг. стряпчим и адвокатам оставалось лишь протянуть руку, чтобы сорвать любой принадлежащий им плод.
Эти приманки отнюдь не примирили парламент с г-ном де Мопу и тем паче с герцогом д'Эгийоном. Однако речь прозвучала, а возможности ответить не было.
Донельзя раздосадованные члены парламента, проявив замечательное единодушие, которое придает такую силу давно сформировавшимся институтам, все как один напустили на себя невозмутимый и безразличный вид, что очень не понравилось его величеству и сидевшей на трибунах знати.