умению, столь вас огорчившему…
— Не будем больше об этом, сударь.
— Напротив, будем. Только что — возможно, чуть позднее, чем следовало бы, — вы сказали мне, что мадемуазель де Таверне — ваша сестра. Но до этого с невероятным пылом — что и ввело меня в заблуждение — вы заявили, что любите мадемуазель Андреа больше жизни.
— Совершенно верно.
— Если ваша любовь столь сильна, то и мадемуазель, надеюсь, платит вам взаимностью?
— О, сударь, Андреа любит меня, как никого на свете.
— Прекрасно. Вот и возвращайтесь к ней и выясните все у нее, ведя расспросы в том направлении, которое для меня под запретом. Если она любит вас так же, как вы ее, она вам ответит. Есть множество вещей, которые можно сказать другу и нельзя — врачу, и вполне возможно, сестра ваша решится признаться вам в том, на что я не хотел бы даже намекать. Прощайте, сударь.
С этими словами врач снова сделал шаг в сторону флигеля.
— О нет, нет, это невозможно! — обезумев от горя, вскричал Филипп; голос его пресекался от рыданий. — Нет, доктор, наверное, я не так понял — не могли же вы сказать мне…
Доктор отошел, но вдруг остановился и мягко, с сочувствием произнес:
— Последуйте моему совету, господин де Таверне. Поверьте, это лучшее, что вы можете предпринять.
— Но вы только представьте: поверить вам — значит, утратить самое святое в моей жизни, обвинить ангела, искушать Господа. Если вы, доктор, требуете, чтобы я в это поверил, то дайте по крайней мере доказательства.
— Прощайте, сударь.
— Доктор! — в отчаянии возопил Филипп.
— Осторожней, сударь. Пылкость ваших речей вынудит меня сказать то, о чем я дал себе слово никому не говорить и пытался скрыть от вас.
— Да, доктор, вы правы, — еле слышно, почти беззвучно ответил Филипп. — Но разве наука не может ошибаться? Признайтесь, что и вам приходилось ошибаться.
— Крайне редко, сударь, — отозвался врач. — Я прошел суровую, школу, и мои уста произносят «да» лишь после того, как глаза и разум скажут: «Я видел, я знаю, я уверен». Разумеется, вы правы, сударь: порой и я могу ошибиться, ведь я всего лишь человек, но, по всей вероятности, на сей раз это не так. Попытайтесь успокоиться, сударь, и давайте на этом расстанемся.
Но Филипп не мог так просто сдаться. С умоляющим видом он взял доктора за руку, и тот остановился.
— Прошу вас, сударь, о последней, высшей милости, — снова заговорил Филипп. — Вы видите, в каком смятении находится мой рассудок, временами меня охватывает нечто подобное безумию, и для того, чтобы знать, жить мне или умереть, я хочу иметь подтверждение, так ли все ужасно. Я вернусь к сестре и не стану ни о чем ее расспрашивать, пока вы еще раз не осмотрите ее. Подумайте над этим.
— Это вам следует подумать, сударь, а мне нечего добавить к тому, что я сказал.
— Сударь, пообещайте мне — Боже, в такой милости даже палач не откажет своей жертве! — пообещайте же прийти к моей сестре после визита к ее высочеству дофине. Богом заклинаю вас, доктор, пообещайте мне это!
— Это ни к чему, сударь, но коль скоро вы так настаиваете, мой долг — сделать, как вы хотите. После ее высочества дофины я зайду к вашей сестре.
— Благодарю вас, доктор. О, вы придете и признаете, что ошиблись.
— Я желаю этого от всего сердца, сударь, и если я ошибся, то не премину с радостью признаться в этом. Прощайте!
И, вырвавшись наконец на свободу, доктор удалился. Филипп остался стоять на поляне; дрожа, словно в лихорадке, обливаясь ледяным потом, он был в таком возбуждении, что не понимал уже, где он, с кем только что разговаривал и что за тайну открыл.
В течение нескольких минут молодой человек бессмысленно глядел то на небо, на котором мало-помалу загорались звезды, то на дворец, где уже зажгли свет.
143. ДОПРОС
Придя в чувство и немного приведя в порядок мысли, Филипп направился к Андреа.
По мере того как он приближался к флигелю, призрак несчастья постепенно таял; ему начало казаться, что это был только сон, а не жестокая действительность, которую он не желал принимать. Чем больше удалялся он от доктора, тем меньше верил его словам. Конечно, наука ошиблась, а добродетель все так же непорочна.
Разве врач не подтвердил это, пообещав навестить сестру?
Но когда Филипп предстал перед Андреа, оказалось, что он так побледнел и осунулся, что теперь пришла очередь девушки встревожиться за брата и удивиться, как за такой короткий срок он мог столь сильно измениться.
Так подействовать на Филиппа могло лишь одно.
— Господи, брат, неужели я так тяжело больна? — спросила Андреа.
— А что? — не понял Филипп.
— Мне просто показалось, что разговор с доктором Луи вас напугал.
— Нет, нет, сестра, — ответил Филипп, — доктор спокоен за вас, вы сказали мне правду. Мне стоило больших трудов уговорить его еще раз зайти к вам.
— Зайти ко мне?
— Да. Это не стеснит вас, Андреа?
При этом Филипп пристально смотрел в глаза девушке.
— Нет, — безмятежно ответила та, — если только этот визит хоть немного вас успокоит. Но скажите, почему вы так страшно побледнели?
— Вас это беспокоит, Андреа?
— И вы еще спрашиваете!
— Значит, вы меня сильно любите, Андреа?
— Простите? — переспросила девушка.
— Я спрашиваю, Андреа: вы меня любите все так же, как в дни нашей юности?
— О, Филипп! Филипп!
— Значит, для вас я — один из самых близких людей на свете?
— Самый близкий! Единственный! — вскричала Андреа, после чего, смутившись и покраснев, добавила: — Извините меня, Филипп, я забыла…
— Нашего отца, да?
— Да.
Филипп взял руку сестры и, с нежностью взглянув на девушку, проговорил:
— Андреа, ради Бога, только не подумайте, что я стал бы вас порицать, если бы в вашем сердце нашлось место и для иного чувства, кроме любви к отцу, ко мне. — Затем, присев рядом с сестрой, он продолжал: — Вы сейчас в том возрасте, Андреа, когда сердце молодой девушки отзывчивее, чем ей самой этого хотелось бы, а Божья заповедь велит женщине оставить родителей и семью и следовать за супругом.
Некоторое время Андреа смотрела на брата с таким видом, словно он говорил на неведомом ей иностранном языке, после чего с непередаваемым простодушием расхохоталась:
— Супругом? Вы, кажется, сказали что-то насчет моего супруга? Господи, Филипп, да он еще не родился! Во всяком случае, я такового не знаю.
Тронутый столь искренним ответом, Филипп пододвинулся поближе, взял руку сестры в свои и сказал:
— Прежде чем иметь супруга, милая Андреа, нужно найти жениха, возлюбленного.
Андреа с изумлением смотрела на Филиппа, чувствуя, как пытливо брат всматривается в ее ясные, невинные глаза, в которых отражалась вся душа.
— Сестра, — продолжал Филипп, — с самого вашего рождения вы считали меня своим лучшим другом, а для меня были единственной подругой. Сами знаете, я никогда не оставлял вас ради того, чтобы поиграть с приятелями. Мы с вами вместе росли, и ничто никогда не омрачало нашего безграничного доверия друг к другу. Отчего же с некоторых пор вы безо всякого к тому повода так изменились ко мне?
— Я изменилась к вам, Филипп? Изменилась? Объяснитесь же. После вашего разговора с врачом я решительно не понимаю ни единого вашего слова.
— Да, Андреа, — вздохнул Филипп, прижимая девушку к груди, — да, моя милая сестрица, страсти молодости пересилили детскую привязанность, и теперь я для вас недостаточно хорош или надежен, чтобы вы открыли мне свое преисполненное любви сердце.
— Брат мой, друг мой, — удивляясь все сильнее, возразила Андреа, — о чем вы говорите? Почему вы все твердите мне о любви?
— Андреа, сейчас я наберусь смелости и задам один вопрос, для вас опасный, для меня болезненный. Я понимаю, что просить или, вернее, требовать, чтобы вы доверились мне в такую минуту, — значит, уронить себя в ваших глазах. Однако, как это ни больно мне говорить, пусть лучше я почувствую, что вы не так меня любите, чем покину вас в бездне грозящих вам несчастий — ужасных несчастий, если вы, Андреа, и далее станете хранить молчание, о котором я скорблю и на которое не считал вас способной, когда речь идет обо мне, вашем брате и друге.
— Брат мой, друг мой, — откликнулась Андреа, — клянусь, я не понимаю ваших упреков.
— Андреа, вы в самом деле хотите, чтобы я объяснился?
— Разумеется, хочу.
— Но тогда пеняйте на себя, если, воспользовавшись вашим разрешением, я стану называть вещи своими именами, если я заставлю вас покраснеть, а ваше сердце — замереть от стыда; своим несправедливым недоверием вы сами заставили меня проникнуть в сокровенные глубины вашей души и вырвать оттуда тайну.
— Я согласна, Филипп, и обещаю, что не буду сердиться за то, что вы собираетесь сделать.
Объятый волнением, Филипп встал, взглянул на сестру и принялся расхаживать по комнате. Обвинение, которое складывалось у него в голове, и спокойствие девушки до странности противоречили одно другому, и молодой человек просто не знал, что подумать.
Андреа же в изумлении смотрела на брата и мало-помалу цепенела, видя, как он серьезен, как мало похож на того ласкового старшего брата, к которому она привыкла.
Прежде чем Филипп заговорил, Андреа встала и взяла его под руку.
Глядя на него с неизъяснимой нежностью, она попросила:
— Послушай-ка, Филипп, посмотри мне в глаза.
— О, и я сам не желаю ничего иного, — устремляя на нее пылающий взгляд, ответил Филипп. — Что ты хочешь мне сказать?
— Я хочу сказать, Филипп, что ты всегда дорожил моей дружбой — это вполне естественно, потому что и я дорожила твоей заботой и привязанностью. Так вот, посмотри хорошенько мне в глаза.
Девушка улыбнулась.
— Ну что, видишь ли ты в них какую-нибудь тайну? — продолжала она.
— О да, вижу, — отозвался Филипп. — Андреа, ты в кого-то влюблена.
— Я? — воскликнула девушка. Даже самая гениальная актриса не смогла бы произнести это одно-единственное слово с таким неподдельным изумлением.