Как тут не верить картам?
Она от всего сердца огорчается, видя, как третирует Наполеон королеву Прусскую в своих победных бюллетенях. «Я получил твое письмо, где, как мне кажется, ты сердишься, что я дурно отзываюсь о женщинах, — отвечает он ей 6 ноября из Берлина. — Действительно, я больше всего на свете ненавижу женщин-интриганок. Я привык к женщинам добрым, кротким, покладистым, вот таких я люблю. Если же они избаловали меня, то это не моя ошибка, а твоя, сейчас ты увидишь, что я выказал себя очень добрым с одной такой любящей и доброй женщиной — г-жой Хатцфельд[63]. Когда я предъявил ей донесение ее мужа, она, зарыдав, ответила с глубокой нежностью и простодушием: „Ах, это действительно его почерк!“ Когда она читала письмо, голос ее хватал за сердце, он тронул меня. Я сказал: „Хорошо, сударыня, бросьте это письмо в огонь, я недостаточно могуществен, чтобы покарать вашего мужа“. Она сожгла письмо и, как показалось мне, была совершенно счастлива. С тех пор ее мужа не беспокоят, а ведь еще два часа — и он бы погиб. Как видишь, я люблю женщин добрых, простодушных и кротких, потому что только такие походят на тебя».
Во время приема немецких князей — Нассауского, Саксен-Веймарского, Гессен-Дармштадтского, Хоэнлоэ, Гессен-Ротенбургского — глаза Жозефины предательски красны. Ей скучно на балах, иллюминациях, садовых прогулках, в опере, на обедах — мыслями она далеко. Невзирая на это, она исправно исполняет обязанности, налагаемые ее положением. Она навещает раненых, приказывает возместить городу Майнцу расходы в 8000 франков, связанные с ее пребыванием в нем, потом выплачивает такую же сумму муниципалитету, оборудовавшему для нее театр. Разумеется, она тратит деньги и приобретает у отца и сына Нито на 348 304 франка 94 сантима драгоценностей — диадему, серьги, браслет, колье и «гирлянду гортензий». Она заказывает множество табакерок и часов, которые дождем рассыпает вокруг. Не забывает она, понятно, и свою невестку, которой посылает к Рождеству «постельное покрывало, которое находят очень красивым».
Первая беременность Августы протекает нормально. «Мне не терпится узнать, что моя дорогая дочь разрешилась от бремени, — пишет она Евгению. — Я заждалась этой доброй вести и надеюсь, что ты пришлешь мне ее с курьером. Вели ему не мешкать в дороге. Я знаю, как ты нервничаешь, но сама ничего не опасаюсь и надеюсь, что все пройдет так, как мне хочется».
Тоску Жозефины разгоняет лишь присутствие маленького Наполеона. Сын Гортензии развит не по годам: в прошлый Новый год он уже написал — и его рукой никто не водил — несколько строк, адресованных «бабушке». Его словечки передают из уст в уста. Когда однажды графиня Арбер сказала ему в присутствии дочерей маршальши Лобау[64] и графини Клер:
— Ваше высочество, прошу вас не обойти их своими милостями, — мальчуган поднял голову и ответил:
— Сударыня, пусть лучше эти дамы не обойдут меня своими.
Всем своим маленьким сердцем он любит императора, которого зовет «дядя Малыш», и плачет, когда при нем расплачиваются пятифранковыми монетами с сапожниками:
— Не хочу, чтобы отдавали портреты дяди Малыша!
Жозефина смеется, но едва ребенок уходит, как ею вновь овладевает тоска. Развеять ее подавленность могло бы лишь одно — отъезд к «дяде Малышу». Тот постоянно поддерживает в ней надежду, что скоро вызовет ее к себе. «Меня огорчает, что ты скучаешь в Майнце, — пишет он ей 16 ноября. — Не будь поездка такой долгой, ты могла бы перебраться ко мне сюда: здесь уже нет неприятеля — он за Вислой, то есть в 120 лье отсюда. Буду ждать, пока ты сообщишь, что об этом думаешь».
Что она об этом думает?
Разумеется, ехать — и как можно скорей! Покинуть Майнц! И г-жа де Ларошфуко, сочувствующая Пруссии в ее унижении, подбивает Жозефину на новые жалобы и просьбы разрешить ей покинуть Мон-Тонер. «Мне очень жаль, что ты печалишься, но у тебя есть все основания быть веселой, — отвечает Наполеон. — Ты не права, проявляя столько доброты к людям, недостойным ее. Г-жа Л. (Ларошфуко) дура, притом настолько большая, что ты должна была бы это заметить и не уделять ей никакого внимания. Удовольствуйся и будь счастлива моей дружбой, теми чувствами, какие ты во мне пробуждаешь. Через несколько дней я, вероятно, решу, вызвать тебя сюда или отослать в Париж. Прощай, друг мой, можешь пока съездить в Дармштадт или Франкфурт — это тебя развеет». Без всякого удовольствия она отправляется во Франкфурт к князю-примасу, который устраивает для императрицы приемы, концерты, балы-маскарады, и еле-еле улыбается, видя, как один из императорских пажей переодевается «под королеву Гортензию», чтобы дать дочери Жозефины без свидетелей прогуливаться с молодыми офицерами, с которыми та отчаянно «флиртует».
А хандра не прекращается.
Однако Жозефина получает от мужа почти нежные письма. «Познань, 2 декабря 1806. Сегодня годовщина Аустерлица. Я был на городском балу. Идет дождь. Я здоров. Люблю и желаю тебя. Мои войска в Варшаве. Холода еще не наступили. Все эти польки — сущие француженки, но для меня существует только одна женщина. Ты, вероятно, с ней знакома? Я велю написать для тебя ее портрет, хотя его потребуется сильно приукрасить, чтобы ты узнала себя; тем не менее признаюсь, что сердце побуждает меня говорить о нем только хорошее. Ночи такие длинные, а я совсем один…»
Жозефине приснилось, что муж встретил другую женщину, которую мог бы полюбить, и она написала ему об этом. «Получил твое письмо от 26 ноября; усмотрел в нем две вещи: прежде всего, ты утверждаешь, что я не читаю твоих писем. Вздорная мысль! Я обижен таким дурным мнением обо мне. Ты говоришь, что все это, возможно, навеяно каким-нибудь сном, и добавляешь, что ты не ревнива, Я уже давно подметил, что гневливые люди всегда уверяют, будто они не гневливы, а те, кто боится, — будто отнюдь не боязливы; выходит, ты убедила себя, будто ты не ревнива, и это приводит меня в восторг. К тому же ты не права: я просто не думаю о таких вещах — в польских пустынях не до мечтаний о красавицах… Вчера я был на балу, устроенном дворянством воеводства: женщины довольно красивы, богаты и плохо одеты, хоть и подражают парижским модам».
Жозефина опять настаивает. Вернуть ей радость жизни способно только одно — встреча с ним, «Я получил твое письмо от 2 7 ноября, из которого заключаю, что головка идет у тебя кругом. Мне вспоминается стих:
Желанья женщины — прожорливое пламя[65].
Однако тебе следует успокоиться. Я уже писал, что нахожусь в Польше, куда ты сможешь приехать, когда мы устроимся на зимних квартирах; значит, несколько дней придется подождать. Чем больше наша роль, тем менее мы вольны в решениях: нам приходится считаться с событиями и обстоятельствами. Ты можешь съездить во Франкфурт или Дармштадт. Надеюсь вскорости тебя вызвать, но нужно, чтобы это позволил мне ход событий. Пылкость твоего письма доказывает мне, что вы, хорошенькие женщины, не ведаете преград: все должно быть по-вашему; но я-то самый порабощенный из всех людей, у моего хозяина нет сердца, и хозяин этот — сила обстоятельств. Прощай, дружок, будь здорова…»
Затем он целый месяц заставляет ее мучиться ожиданием. 9 декабря он пишет: «С удовольствием узнал, что ты повеселела и что королева Голландская приедет с тобой; мне не терпится отдать соответствующий приказ, но нужно подождать еще несколько дней». 10 декабря: «Люблю и очень желаю тебя, Прощай, дружок; вызову тебя с не меньшим удовольствием, чем ты приедешь». 1 2 декабря: «Не могу дождаться, когда же события позволят мне тебя вызвать». Только 15 декабря он впервые заговаривает о возможном ее возвращении в Париж: «Отправляюсь в Варшаву. Вернусь недели через две, Надеюсь, что тогда смогу тебя вызвать. Но если это слишком долго, буду рад узнать, что ты возвращаешься в Париж, где тебя так ждут».
Возвратиться в Париж?
После того как она три месяца жила, тая в сердце иллюзорную надежду на встречу с мужем? Жозефина пишет ему, умоляя позволить ей отправиться в Польшу. Письмо достигает Варшавы в самом начале января 1807. За десять дней до этого Наполеон еще ничего не решил. «Мне очень хотелось бы тебя видеть, — писал он жене 20 декабря, — и надеюсь, что дней через пять-шесть смогу тебя вызвать».
Однако 3 1 декабря в Пултуске он получил важную новость: м-ль Денюэль произвела на свет мальчика. От него ли ребенок? Так утверждают, и к тому же будущий граф Леон до удивления похож на него. Значит, он способен быть отцом, а бесплодна Жозефина!
У него, без сомнения, вновь возникает мысль о неизбежности развода. Он не дает жене разжалобить его и отвечает ей 3 января: «Получил твое письмо, друг мой. Твоя печаль трогает меня, но подчиниться силе обстоятельств все-таки придется. От Майнца до Варшавы слишком большое расстояние; значит, чтобы написать тебе „Приезжай“, мне нужна остановка, позволяющая вернуться в Берлин. И хотя разбитый противник отходит, мне нужно еще многое здесь упорядочить. По моему мнению, тебе лучше вернуться в Париж, где ты так нужна». Жозефина пишет снова, неуклюже настаивает, умоляет, приводя доводы, которые лишь укрепляют Наполеона в его решении: «Тронут всем, что ты пишешь мне, мой друг, но в морозы, да еще при здешних дрянных и неспокойных дорогах, я не могу подвергать тебя стольким лишениям и опасностям. Возвращайся в Париж и проведи зиму там. Обоснуйся в Тюильри, принимай людей и живи жизнью, которую привыкла вести при мне; такова моя воля. Быть может, я скоро приеду к тебе, а пока что следует отказаться от мысли проехать триста лье по тылам армии в такое время года да еще по вражеской территории. Поверь, мне тяжелей, чем тебе, откладывать на несколько недель счастье увидеться с тобой, но этого требуют события и благополучный исход дел. Прощай, дружок, не грусти и выдержи характер».