В предыдущем году Жозефина сумела получить от управляющего Шенбруннским парком Боза 800 черенков экзотических растений. Известно ли это Марии Луизе?
Изгнанница может гордиться собой и проходя по галереям, передним и гостиным своей резиденции. Мальмезон стал настоящим музеем. Потребуется работа семидесяти девяти человек в течение более двух месяцев, чтобы составить опись всего, что собрано здесь не только благодаря вкусу владелицы, но и из подражания моде, из любопытства, а то и в угоду какому-нибудь временному увлечению, в частности прискорбному «трубадурскому» стилю. Ее коллекция картин, книг, минералов, ее драгоценности вкупе со стоимостью самого Мальмезона, Буапрео и Бюзанваля составляют в «живых деньгах» более семи с половиной миллионов. Четыре года спустя Гортензии и Евгению придется продать часть этого имущества для покрытия пассива — двух с половиной миллионов долгов, не считая уже назначенных рент и обещаний приданого, розданных не в меру щедрой креолкой.
Частенько она любуется и позволяет любоваться другим ее камнями, минералогическими кабинетами, коллекцией античных вещей, драгоценными вазами и прежде всего картинами. У нее сто десять полотен великих мастеров, в том числе Альбано, Корреджо, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Веронезе, Дюрера, Рембрандта, Тенирса, ван Дейка, Гольбейна, Рейсдала, Мурильо. Кстати, по смерти Жозефины этот ансамбль был оценен всего в 27 850 франков. Говоря точнее — недооценен.
Император с Марией Луизой в Бельгии, поэтому визитеры, преимущественно обитатели предместья Сен-Жермен, стекаются в Мальмезон целыми толпами. За завтраком редко бывает меньше дюжины приглашенных, за обедом — вдвое больше. К тому же здесь едят уже не бегом, как раньше. Яствами наслаждаются, смакуют бисквиты с мороженым — изобретение шеф-повара итальянца Руччези. По вечерам за трапезой четыре метрдотеля, кравчие, камер-лакеи, баскский скороход, скороход негр и один лакей на каждого приглашенного разыгрывают вокруг гостей балет, как в Тюильри. После обеда слушают концерт, где поет знаменитый Гара[143]. Жозефина показывает друзьям письмо от Наполеона: «Очень хочу тебя видеть, надеюсь быть в Сен-Клу 30 этого месяца. Чувствую себя превосходно. Мне недостает одного — уверенности, что ты довольна и здорова. Сообщи мне имя, под каким будешь фигурировать в дороге. Не думай даже сомневаться в искренности моих чувств к тебе: они просуществуют столько же, сколько я сам. Усомнившись в них, ты была бы несправедлива».
Навестит ее император только 13 июня. «Вчера у меня был счастливый день, — напишет Жозефина Гортензии. — Его приезд осчастливил меня, хотя и пробудил во мне прежнее горе… Это такое волнение, которое хочется испытывать почаще. Все время он не отходил от меня, у меня же хватило духу сдержать слезы, готовые хлынуть каждую минуту, но, когда он уехал, я почувствовала себя очень несчастной. Он, как обычно, был со мной добр и любезен и, надеюсь, прочел в моем сердце всю ту нежность и преданность, какими я проникнута к нему».
Император расцеловал внука Жозефины, младшего сына Людовика и Гортензии, гостившего у экс-императрицы. Они поговорили о королеве. Три месяца, проведенные в нидерландском некрополе, были ужасны для дочери Жозефины. «Одиночество в чужой стране леденило меня ужасом, — рассказывает несчастная. — Смерть, при мысли о которой я когда-то улыбалась и которую звала, теперь предстала передо мной в самом страшном своем облике. „Зачем я приехала сюда? — твердила я. — Как! Погибнуть вдали от родных, там, где ни одна дружеская рука не усладит мой последний миг, где я не смогу нежно проститься с теми, кого люблю? Зачем меня отпустили и как я могла решиться уехать?“ Я жила лишь одной мыслью — бежать из этой страны и вновь обрести свободу». Людовик не разговаривает с ней, ограничиваясь «Добрым утром» по утрам и «Доброй ночи» перед тем, как удалиться в свои покои. Поэтому 1 июня Гортензия навсегда покинула Амстердам и ускользнула на Пломбьерские воды. На этот раз Наполеон понял, что Людовик — тиран, и наконец дал согласие на раздельное жительство супругов. Через три недели он — и с каким бешенством! — узнает об отречении и бегстве брата.
— Мог ли я ожидать такого оскорбления от человека, которому заменил отца? — кричит он. — Я воспитывал его на свое грошовое жалованье артиллерийского лейтенанта, я делил с ним хлеб и единственный матрас на постели. Куда он уехал?
В Австрию, в Грац, где решил отдать свое королевство под покровительство царя. Но Наполеону плевать на братние планы. Через неделю он присоединит Голландское королевство к Франции и разделит на департаменты по французскому образцу. В ходе операции Гортензия, эта несчастная девочка, как выразился император, обретает свободу и два миллиона годового содержания, а также великое герцогство Берг для своего старшего сына. Все эти добрые вести она узнает в Пломбьере. Больше того, она получает там письмо от матери, приглашающей ее приехать в Экс-ле-Бен[144]. А там будет г-жа де Суза и, главное, сын последней Флао.
«Я миновала первую почтовую станцию, — рассказывает она, — когда заметила вдалеке двух всадников, галопом летевших мне навстречу. Когда голова занята одним предметом, нам кажется, что мы видим его повсюду. Поэтому, вглядевшись в одного из наездников, я воскликнула: „Угадала!“ Сердце мое отчаянно забилось, но я скрыла свое волнение, и на моем лице читалось только удивление, когда к моему экипажу приблизились гг. де Флао и де Пурталес, шталмейстер моей матери».
Жозефина, которая уже больше месяца в Эксе, сняла для дочери скромный дом под «четырехлопастной крышей из коричневой черепицы». На террасе выстроились горшки с цветами.
Бывшая императрица приехала сюда под именем «графини д'Арбер». С нею только ее дорогой Ланселот, г-жа д'Оденард и любовник последней шталмейстер Пурталес. «Любовь вчетвером», — съязвит граф де Клари[145]. Жозефина проехала инкогнито через Лион, где отказалась принять жандармского полковника и заместителя мэра, а затем с двумя своими горничными и псом Аскеном поселилась в Эксе в доме Шевале, тут же получившем прозвище «дворец», поскольку она в нем живет. Она сняла также соседнее шале — там расположились Тюрпен и Пурталес в ожидании г-жи де Ремюза, которая вновь приступит к своим служебным обязанностям утром 29 июня.
Жозефина счастлива: ни мундиров, ни визитов, ни этикета. Теперь она, как говорит Фредерик Массон, «уже не государыня, а просто дама, приехавшая на воды со своей обычной компанией». По утрам души, ванны и отдых, потом завтрак во «дворце». После полудня прогулка в коляске с императорскими гербами. В четыре, а иногда и в пять — возвращение. В шесть маленький двор обедает, потом опять прогулка. «В девять вечера, — сообщает мужу г-жа де Ремюза, — мы играем, потом немножко поем, а в одиннадцать ложимся. Вот видишь, какая у нас скромная упорядоченная жизнь».
Евгений с Августой в Женеве. Поэтому, несмотря на тропическую жару, Жозефина совершает краткую поездку на берега Лемана, но без Тюрпена. Что сказали бы ее сын и невестка, встретясь с камергером «на все про всё»?
По возвращении возобновляется жизнь курортной дамы. На пути экс-императрицы всегда собирается народ. «Красивая коляска, великолепные лошади, ливреи, наши драгоценности — все это производит большое впечатление, а кроткое и всегда благожелательное лицо моей хозяйки посреди всей этой роскоши — и подавно, — рассказывает г-жа де Ремюза мужу. — Народ съезжается из Шамбери, Женевы, Гренобля, чтобы хоть взглянуть на нее, к ней проявляют исключительный интерес. Особенно меня радует, что, по всей видимости, никто не допускает мысли, будто она стала чужой императору: ей передают множество адресованных ему прошений». С «замечательной» добротой она обещает просителям походатайствовать. Но выполнит ли она обещанное? Ловкость разведенной императрицы приводит в восторг г-жу де Ремюза. «Герцогиня Наваррская» быстро научилась «упрощать любую кажущуюся затруднительной ситуацию». В самом деле, она чужда тщеславия, отнюдь не «стремится к эффектам» и говорит об императоре так, как положено и когда это нужно.
26-го июля маленькая компания, «колония», как именует ее г-жа де Ремюза, весело проводит целый день в аббатстве Откомб. Ланселот набросал великолепный карандашный портрет своей возлюбленной императрицы в головной повязке с воткнутым в нее страусовым пером. Затем Ланселот «влюбленными пальцами» изобразил ее сидящей под зонтиком у пресловутого пересыхающего ручья, который так мало галантен, что отказывается течь даже в честь бывшей императрицы. На обратном пути — гроза, переходящая в форменную бурю. Ветер рвет гирлянды, паруса и украшения, придававшие лодке праздничный вид. Тюрпен и Пурталес ведут себя мужественно и держат императрицу за руки, «приготовившись ее спасать». Флао принимается распевать романсы. Г-жа де Ремюза тоже напевает, но «про себя», и, как она сама признается, «поручив под весь этот аккомпанемент свою душу Богу». Гребцам, отчаянно работающим веслами, удается достичь порта, где уже собралась большая толпа. «Для уроженки океанских островов утонуть в озере было бы катастрофой», — напишет впоследствии император.
По приезде королевы в Экс, Жозефина нашла дочь «бледной, худой, совершенно убитой, каждую минуту готовой беспричинно расплакаться». Гортензия сама объясняет нам причины своей хандры: один только взгляд на красивого полковника Флао производил «впечатление, скрывать которое было все труднее и которое было не в меру сильным для моего слабого здоровья. Впервые с тех пор, как я его полюбила, я регулярно виделась с ним. Глаза у меня были постоянно заплаканы». Он плакал меньше. Сердце у него билось ровнее. «В конце концов я полюбил, потому что видел тысячи доказательств ее преданности», — признается он впоследствии. Эта любовь из признательности не была горячей, но королева не сетует на его сдержанность. В августе 1810, в «счастливейшую пору моей жизни», — признается Гортензия, — она смотрит на Шарля с обожанием.