Теперь она склонна поморализировать. Однажды она выкладывает свои драгоценности на большой стол и показывает их девушкам своего двора. Прервав восхищенные возгласы, она «ласково» объясняет:
— Я велела принести все это, чтобы отбить у вас пристрастие к драгоценностям. Посмотрев на такие великолепные украшения, вы уже не пожелаете ничего посредственного, особенно если вспомните при этом, как несчастна я была, хоть и обладала подобными редкостями. В начале моей удивительной карьеры меня очень радовали эти пустяки, большая часть которых была подарена мне в Италии. Мало-помалу они мне так опротивели, что я надеваю их, лишь когда меня обязывает к этому мой новый ранг; к тому же бывает множество событий, которые могут лишить вас этого бесполезного великолепия. Разве бриллианты Марии Антуанетты теперь не у меня? И разве есть уверенность, что я их сохраню? Поверьте мне, не надо завидовать роскоши, которая никого не делает счастливым.
Однако она была бы бесконечно несчастна, если бы ее вынудили растянуть на целый месяц то, что поставляет ей сейчас Леруа за неделю.
— Я каждый день замечаю, что становлюсь хоть и не экономисткой, но экономной, — заявляет она с обезоруживающей искренностью.
Однако она себя ограничивает. Отказывается приобрести пришедшуюся ей по душе картину — «восхитительного Тенирса», С явно благими намерениями откладывает поездку в Милан — надо сначала навести порядок в делах, «Знай, — пишет она Евгению, — это решение причинило мне много страданий, но оно уже начало приносить плоды: благодаря принятым мерам, я к концу месяца рассчитаюсь с долгами, чему очень рада, — и не столько из-за собственного душевного спокойствия, сколько потому, что, надеюсь, это будет приятно императору. Я могла бы облегчить бремя долгов, растянув их уплату на два года, но это не соответствовало бы намерениям императора, а мысль, что он останется доволен мной, поможет мне претерпеть любые жертвы».
Тем не менее она решает расширить Мальмезон и, чтобы раздобыть необходимую сумму, просит архитектора Фонтена[168] предложить императору купить у нее Елисейский дворец. Наполеон в восторге. Теперь, когда рядом с ним Мария Луиза, пребывание его бывшей жены меньше чем в километре от Тюильри кажется ему почти неприличным. Но ему отнюдь не улыбается опять лезть в кошелек. Три миллиона годового содержания, то есть пятнадцать миллионов на наши деньги, и без того кажутся ему чудовищной суммой. Он предлагает обменять Елисейский дворец, на 16 декабря 1809 обошедшийся казначейству в 85 2 3 17 франков 7 8 сантимов, на великолепный замок Лэкен под Брюсселем, который Бонапарт приобрел, еще будучи первым консулом. Бывший дворец Шенненберга и принца Карла, он несколькими годами раньше претерпел реставрацию. Больше того, в 1811 покои в нем отремонтировали ввиду приезда Марии Луизы. Спальня там — подлинная симфония розового и белого атласа. И к тому же тамошние прославленные оранжереи достойны Мальмезона.
Жозефина соглашается на сделку, хотя последняя не приносит ей сумм, необходимых для перестройки. Однако в Лэкен она никогда не поедет: дамы и чины ее двора взвыли так, как умеют придворные — почище, чем при семейной сцене… Как, Жозефина в изгнании? За тридцать семь почтовых станций от Парижа? Нет, это уж прямое тиранство!
Короче, Мальмезон останется, каким был, и это бесконечно радует тех, кто жаждет встретить там тень его владелицы.
До знакомства с Марией Луизой Наполеон не без наивности полагал, что обе его жены могли бы встречаться. Он отказался от своего замысла, убедившись, — не без удовлетворения, — что эрцгерцогиня не менее ревнива, чем экс-виконтесса. При одном имени Жозефины, произнесенном в ее присутствии, Мария Луиза устраивала сцену, а ведь она думала, что «бывшей императрице восемьдесят лет!» Однажды, выехав из Сен-Клу через поворотный мост и добравшись до развилки, где начинается дорога на Мальмезон, император предложил Марии Луизе съездить осмотреть резиденцию Жозефины, находившейся тогда в Наваррском замке.
— Там приятный сад.
Вместо ответа «Новая» разрыдалась. Император успокоил ее:
— Я просто предложил вам прогуляться. Не хотите — не будем больше говорить об этом. А вот плакать из-за этого не стоит.
Тем временем изгнанная императрица изменила мнение и охотно познакомилась бы теперь с нежной эрцгерцогиней. Император отсоветовал Жозефине:
— Ты не права. Сегодня она считает тебя старухой и не думает о тебе. Если же она увидит тебя во всей твоей грациозности, ты можешь встревожить ее, и она потребует, чтобы я тебя удалил, а мне придется подчиниться. Ты — молодец, вот ни о чем и не беспокойся.
Польщенная Жозефина не стала настаивать. Тем не менее как-то раз, когда Наполеон тайком от «Новой» навестил бывшую жену, та попросила дозволения увидеть маленького короля. Император уклоняется от ответа, но потом объясняет г-же де Монтескьу, воспитательнице Римского короля:
— Это причинило бы столько огорчения императрице, что я никак не решусь приказать вам отважиться на такую встречу.
— Положитесь на меня, государь, — ответила мама Кьу. — От вас требуется лишь одобрить то, что я сделаю.
— Согласен, но, смотрите, не погубите себя.
Тогда через обер-шталмейстера Римского короля барона де Канизи воспитательница дала знать Жозефине, что в следующее воскресенье пойдет с ребенком гулять в Багатель[169].
«Чтобы никто не догадался о нашей тайне, я уговорилась с г-ном де Канизи сказать, когда буду садиться в экипаж, что предоставляю ему самому выбрать маршрут прогулки. Вскоре я опять позвала его и добавила, что, если ребенку потребуется остановиться, надо будет завернуть в Багатель. Мы в самом деле заехали туда. Когда мы оказались во дворе, г-н де Канизи с удивленным видом объявил мне, что во дворце находится императрица Жозефина. Я ответила:
— Мы зашли слишком далеко, чтобы отступать; это было бы неприлично.
Она ждала в маленьком кабинете в глубине здания. Нас впустили без промедления. Она — опустилась перед ребенком на колени, залилась слезами и поцеловала ему ручонку, сказав:
— Милый малыш, когда-нибудь ты узнаешь, какую жертву я тебе принесла, а пока пусть ее оценит твоя воспитательница.
Проведя час со мной и ребенком, она пожелала видеть весь штат, сопровождавший в ту минуту юного короля. Как всегда, была любезна со всеми, а уж с кормилицею так приветлива, что та сказала, садясь в экипаж:
— Ах ты Господи, до чего же она ласковая! Она мне за четверть часа полюбилась больше, чем „Другая“ за полгода».
«Бедная Жозефина!..»
Наполеон. Май 1812.
Великая Империя — в зените, но цел только фасад здания, по которому уже пробежали трещины. Близится «начало конца»[170]. А покуда карточный домик еще не рухнул, слава Наполеона пылает последним пламенем. В Дрездене перед походом на Россию целая толпа более или менее суверенных королей, герцогов и князей окружает две императорские четы — французскую и австрийскую. Когда садятся за стол, Наполеон не снимает шляпу, хотя у всех головной убор в руке, даже у императора Франца. Правда, он ведет к столу свою дочь Марию Луизу.
Евгений, заехавший в Париж перед тем как возглавить IV корпус Великой армии, добился, чтобы его мать отправилась наконец в Милан. Она же столько раз обещала ему это. Августа вновь в тягости. Почему бы бабке не заменить отца, который будет далеко? Жозефина соглашается без особого восторга. В Мальмезоне ей так уютно, а в Милане, во дворце вице-короля та же скука, что при любом дворе, тем более иноземном. Она ставит одно условие — путешествовать под чужим именем, и Евгений предупреждает жену:
«Она прибудет инкогнито, затем примет всех представленных ко двору: сначала власти, затем дам с их мужьями. Власти будут допущены к ней так же, как ты принимаешь их по обычным воскресеньям. Поэтому ни Сенату, ни Государственному совету, ни Суду нет нужды представляться в полном составе: всех представят и назовут тебе и императрице, как это делается у тебя по воскресеньям. Тем самым удастся избежать речей. Словом, ты поняла: всем приглашенным передают, когда им прибыть, сперва впускают министров, потом председателя суда, остальных — партиями по десять-двенадцать человек…»
После тяжелой двенадцатидневной поездки Жозефина под именем г-жи д'Арбер вечером 27 июля 1812 добирается до Милана и располагается на вилле «Бонапарт» в апартаментах, обычно занимаемых Евгением. Она находит невестку «отменно выглядящей», внучат — «очаровательными», о чем и сообщает сыну: «На свете нет более прелестных и ласковых детей». Август Наполеон, будущий герцог Лейхтенбергский, который со временем женится на Марии II, королеве Португальской, — «не ребенок, а „Геркулес“». Жозефина, старшая из внучек и крестница императрицы, та самая, что в 1823 выйдет за Оскара I, будущего короля Швеции и Норвегии, — «настоящая красавица», а «живое и одухотворенное лицо» младшей, Евгении, будущей владетельной княгини Гогенцоллерн-Хехинген, — отрада бабушки.
3 1 июля, хотя и не без трудностей, Августа производит на свет маленькую Амалию, «котенка», как ее называет Евгений, которая, в свой день, станет императрицей Бразилии, а пока что «вселяет самые радужные надежды в смысле красоты лица и здоровья». «Твои дети все больше очаровывают меня, — добавляет Жозефина к письму, адресованному Евгению. — Твой сынок крепыш, весельчак и сама нежность. Мы с ним прекрасно ладим. Вчера, закончив вечернее письмо к тебе, я отдала конверт ему для передачи шталмейстеру и сказала, что это для папы; он поцеловал письмо и отнес его. Жозефина на днях выказала тронувшую меня чувствительность: когда она попросила пустить ее к матери и ей отказали, девочка расплакалась; чтобы утешить ее, пришлось ей уступить».
Несмотря на радость от встречи с внучатами, Жозефина не задерживается в Милане: придворная жизнь не привлекает ее. Конечно, Августа «очаровательна, мила и свежа», но миланский июль чересчур зноен. Короче, месяц спустя маленькая Жозефина плачет, слыша стук отъезжающей бабушкиной кареты, а экс-императрица вновь пускается в путь, переваливает через Альпы и прибывает в Экс-ле-Бен. Там она получает письмо от Августы и умиляется, узнав, что сын Евгения по вечерам молится за родителей и «за другую маму». «Это очаровательно, — отвечает Жозефина. — Я не могу больше поцеловать ни мальчика, ни его сестер, но часто думаю о них».