е этого срока.
В еврейской русской среде начала XX века разница между сефардами и ашкенази понималась четко. Об этом свидетельствует, к примеру, история жизни российского композитора, друга и любовника Анны Ахматовой Наума Израилевича Лурье, впоследствии взявшего псевдоним – звучное имя «Артур Сергеевич». Он родился в Петербурге, в семье лесопромышленника, и как пишет о нем биограф И. А. Грэм, «Семья эта принадлежала к очень древнему роду так называемых «маранов», выходцев из Испании, спасавшихся от террора инквизиции во Францию, Голландию и другие страны Европы. Одним из прямых предков этой семьи был знаменитый философ и мистик 16 века Исаак Луриа <…> По достижении совершеннолетия А. С. принял католичество и был крещен в Мальтийской капелле, в Петербурге».
«Отец A.C. был совершенно равнодушен к религии и не исполнял никаких обрядов».
Итак, перед нами типичный выходец из сефардской семьи, но посмотрим, как он относился к своим восточноевропейским соплеменникам из ветви «ашкеназов»:
«A.C. говорил, что еврейство закончило свою «миссию» после явления Христа. Он презирал раввинизм, синагогу с ее гешефтами, талмуд с его скептицизмом и ухищрениями, он говорил, что евреи-сионисты, получив свою обетованную страну, не нашли ничего лучшего, чем создать в Палестине буржуазное государство с… уклоном в фашизм! A.C. настолько презирал Израиль и весь его дух, что отказался вступить в правление библиотеки в Иерусалиме после того, как ему прислали пригласительное письмо. Он негодовал и бесновался, когда евреи в Израиле приняли от немцев «цену крови» – выкуп за тех, кого гитлеровцы замучили или сожгли в газовых печах» (из «Воспоминаний» И. Грэм).
В отличие от образованных сословий народов Западной Европы и западных сефардов российские сефарды и русская интеллигенция (дворянская, творческая, чиновная, клерикальная и прочая) знали, что представляют из себя революционеры хазарского происхождения.
Знали, но не до конца. Потому что даже самые проницательные из них не ожидали, что произойдет после двух революций 1917 года с выдрессированной раввинами массой местечковой молодежи, которая вырвется из-под власти своихжрецов-дрессировщиков и бросит «в мир, открытый настежь бешенству ветров» (Э. Багрицкий) черную энергию своей талмудической ненависти к этому открытому «и для эллинов и для иудеев» бескрайнему христианскому миру. Освободившись от всех внешних оков иудаистского гетто, это поколение ни на йоту не освободилось от чувства, которое Эдуард Багрицкий назвал «мщенье миру».
Василий Витальевич Шульгин, знавший эту публику по Украине и Галиции, так отзывался о них в книге «Что нам в них не нравится». Сначала его поразили «лапсердаки и фантастические пейсы, которые можно было видеть на старинных картинках. Я их впервые увидел «живыми» в 1914 году, когда наши войска вошли в Галитчину; там в полуразрушенном местечке Рава Русская я видел евреев, как бы сошедших со старинных гравюр». Но через три года он писал о них уже куда как с более глубоким знанием: «Коммунисты ухитрились вытащить на социальные верхи <…> тучи мрачных жидов, выскочивших из гетто. Правда, без пейсов, но с косматыми сердцами, а в разряд париев посадили недорезанную часть русского культурного класса» («Что нам в них не нравится», стр. 171).
Октябрьский переворот поставил под власть местечковых плебеев российское аристократическое еврейство. Оно, боровшееся за права «меньших братьев», получившее после февральской революции все гражданские права, все политические и экономические перспективы, после Октября враз потеряло их и рассталось со всеми своими привилегиями, со всеми надеждами на участие в будущих парламентских и прочих демократических структурах. Однако российские сефарды, в отличие от западных, не сдались местечковым якобинцам, как овцы. Впервые это сопротивление показало себя жарким летом 1918 года.
20 июня 1918 года при не до конца выясненных обстоятельствах в Питере был убит Моисей Гольдштейн, лодзинский приказчик, который сначала эмигрировал из Польши в Америку, а потом в 1917 году на «корабле Троцкого» под фамилией Володарский прибыл в Петроград, где стал комиссаром Северной коммуны по делам печати, пропаганды и агитации. ЧК после убийства Володарского арестовала несколько человек, якобы участвовавших в заговоре, кого-то расстреляли, но шумной кампании из дела не получилось. Фигура была незначительная.
Гораздо более громким и трагическим по своим последствиям стало покушение на другого «красного Моисея» – шефа Петроградской ЧК Урицкого. Именно оно, совершенное 30 августа, в тот же день, что и покушение на Ленина в Москве, стало поводом для того, чтобы 2 сентября 1918 г. ВЦИК, где командовал Яков Свердлов, объявил Советскую республику военным лагерем, а 5 сентября Совнарком принял постановление о «красном терроре».
Словом, знойное лето 1918 года изобиловало событиями, столкнувшими Россию в пропасть гражданской войны: левоэсеровский мятеж, мятеж чехословацких военнопленных, страшный декрет о борьбе с антисемитизмом, написанный рукой Якова Свердлова, подписанный Лениным и опубликованный 27 июля 1918 г., через 9 дней после зверского убийства царской семьи. А тут еще несколько покушений. Ну как после этого обойдешься без «красного террора»!
Убийцей Моисея Урицкого оказался молодой человек Леонид Канегиссер, выросший в почтенной сефардской семье. Его дед Самуил был военным врачом, получившим потомственное дворянство в 1884 году, отец Иоаким был знаменитым инженером с европейским именем. В доме отца бывали многие аристократы Петербурга, вплоть до министров.
Леонид Канегиссер дружил с Есениным и бывал у него в Константиново, писал талантливые стихи и наивно восторгался февральской революцией, которая дала ему, крещеному еврею, равноправие и открыла двери в Михайловское артиллерийское училище, сделала юнкером, а впереди его ожидало офицерское звание. Канегиссер был благородным человеком.
И если, шатаясь от боли,
К тебе припаду я, о мать,
И буду в покинутом поле
С простреленной грудью лежать,
Тогда у блаженного входа
В предсмертном и радостном сне
Я вспомню – Россия, свобода,
Керенский на белом коне.
Однако одновременно он состоял и в сионистской организации, но «гертцлевского», сефардского типа, а люди такого склада презирали и боялись Урицкого. Один из них, врач Моисей Грузенберг, в те дни отозвался о Канегиссере так: «Он из лучшей семьи Петрограда, и священный долг его был убить Урицкого. Я даже не остановился бы благословить моего сына, чтобы он убил такого мерзавца». Однако, недолюбливая и презирая своих диких сводных братьев по иудаизму, российские сефарды боялись их муравьиной сплоченности. Поэтому, чтобы не подливать масла в костер антисемитских настроений, большинство ассимилированных евреев или сторонились «дела Бейлиса», или даже защищали убийц несчастного Андрюши Ющинского, как это делал модный адвокат Грузенберг, брат врача Грузенберга, приветствовавшего убийство Урицкого.
Понять их можно: осудить политического палача Урицкого легче нежели послушного и дикого слугу хасидов Бейлиса, покорного раба ритуальных древних обычаев. Такое мужество было превыше сил даже самых просвещенных евреев.
Но убийство Урицкого и покушение на Ленина вызвало ответную вол ну жестокости со стороны высших функционеров власти. Н. Бухарин откликнулся статьей с многозначительным названием «Ленин – Каплан, Урицкий – Канегиссер», расследовать «дело Урицкого» в Питер приехал сам Дзержинский, который и допрашивал Канегиссера (материалы допроса не сохранились). Нарком внутренних дел Петровский обратился с циркулярной телеграммой ко всем Советам с требованием развернуть «красный террор»: «Ни малейшего колебания при применении массового террора».
И террор начался. Самый кровавый – в Питере и в Москве. Но и провинция не отставала. На Валдае, к примеру, известнейший русский публицист Меньшиков был расстрелян местными чекистами на глазах у жены и детей без суда и следствия. Был ли террор спровоцирован этими покушениями – до сих пор неясно. Но местечковые Робеспьеры воспользовались ими на полную катушку. Из воспоминаний А. Мариенгофа:
«Стоял теплый августовский день… На улице ровными каменными рядами шли латыши. Казалось, шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано: «Мы требуем массового террора».
Первый список заложников, начинавшийся с фамилий великих князей, появился в «Красной газете» 6 сентября 1918 г. Он состоял из фамилий бывших банкиров, купцов, владельцев типографий, бывших офицеров, правых эсеров, фабрикантов и прочей «монархическо-буржуазной сволочи». Для острастки сефардов, одобрявших поступок Леонида Канегиссера, в списке было несколько представителей «еврейской аристократии»… Но из дальнейших списков фамилии такого рода исчезли. Списки были подписаны чекистами Г. Бокием и А. Иоселевичем. На следующий день после покушения на Урицкого было «пущено в расход» 929 человек бывших дворян, чиновников, офицеров и членов их семей.
Внешне покушение на Урицкого выглядело как отмщение молодого поэта за смертный приговор, вынесенный Петроградским ЧК другу Канегиссера по артиллерийскому училищу еврею Владимиру Перельцвейгу, который якобы руководил заговором в училище против власти Зиновьева – Урицкого. Но одновременно покушение это выглядело, с точки зрения евреев-сефардов, как отмщение за гибель их «февральской России», как кульминация распри между ашкенази (Урицкий) и сефардами (Канегиссер). Но для обывательской еврейской среды в целом оно было и как гром среди ясного неба: «еврей убил еврея!» Этого не допускали ни законы Моисея, ни правила Талмуда, ни заповеди Шулхан Аруха.
Что же касается произошедшего одновременно покушения на Ленина, то, видимо, ни мотивы, ни причины его никогда не будут выяснены. Поставить Фанни Каплан рядом с Канегис-сером? – не получается. Тогда она должна быть сефардкой, еврейской аристократкой, просвещенной дамой, а не местечковой «жидовкой». Версия «мести Ленину» со стороны сефардов не убедительна, поскольку он был крещеным в православие, стал образованным юристом, блистательным политическим журналистом с незаурядными задатками философа и историка, Ульяновым по отцу. Да и мать его, полукровка из немецко-еврейского семейства врачей Бланков, отнюдь не местечкового, была куда ближе к Дизраэли, нежели к Урицкому.