творили, была эпохальной и опасной: она несла на себе проклятие «Декрета об антисемитизме». Через 30 лет после ее создания Александр Солженицын обнародовал имена воспетых литераторами чекистов, и его за этот скромный подвиг идейные внуки Урицкого и Ягоды объявили антисемитом.
С особым благоговением местечковые поэты славили чекистов женского пола. Джек Алтаузен сделал это с непревзойденной искренностью в стихотворенье, названном простенько и со вкусом: «Чекистка».
Притворяться мне не пристало.
Как я рад, что увидел ту,
У которой должны кристаллы
Занимать ее чистоту.
Тут надо пояснить, что под «кристаллами» он имел в виду драгоценные камни, для которых эталоном является «чистота чекистки». Автор горюет, что от тяжелейшей работы у его бриллиантовой подруги поседели волосы:
Почему пробивается проседь
У чекисток моей страны?
И дает ей клятву мужской и гражданской верности:
Потому что солгать ей – значит
Все равно, что солгать стране.
Когда Алтаузен сочинял эту оду, он одновременно со своими друзьями (М. Голодным, С. Кирсановым, И. Уткиным, А. Безыменским) подписал сочиненное ими же письмо в «Правду» о том, что хулиган и дебошир поэт Павел Васильев «уже давно прошел расстояние, отделяющее хулиганство от фашизма», что «он избил поэта Алтаузена, сопровождая дебош гнусными антисемитскими и антисоветскими выкриками» и что «необходимо принять решительные меры». Письмо было опубликовано в «Правде» 24 мая 1935 года, и вскоре «решительные меры» в отношении Павла Васильева чекистами и «чекистками» были приняты.
Ближайший друг Павла Васильева Ярослав Смеляков, конечно же, зная стихи Алтаузена о чекистке, написал впоследствии стихотворение, являющееся историческим ответом алтаузенскому панегирику.
ЖИДОВКА
Прокламация и забастовка.
Пересылки огромной страны.
В девятнадцатом стала жидовка
Комиссаркой гражданской войны.
Ни стирать, ни рожать не умела,
Никакая ни мать, ни жена —
Лишь одной революции дело
Понимала и знала она…
Брызжет кляксы чекистская ручка.
Светит месяц в морозном окне,
И молчит огнестрельная штучка
На оттянутом сбоку ремне.
Неопрятна, как истинный гений,
И бледна, как пророк взаперти.
Никому никаких снисхождений
Никогда у нее не найти.
Все мы стоим того, что мы стоим.
Будет сделан по-скорому суд,
И тебя самое под конвоем
По советской земле повезут.
Обратим внимание на то, что Смеляков, в свое время дружески обратившийся к Антокольскому – «Здравствуй, Павел Григорьич древнерусский еврей», здесь употребил запретное для советской идеологии слово «жидовка». Он знал, что между этими понятиями есть большая разница. Знал это и Сергей Есенин, написавший в поэме «Иорданская голубица» – «древняя тень Маврикии родственна нашим холмам, дождиком в нивы златые нас посетил Авраам», но создавший через несколько лет в «Стране негодяев» образ русофоба Чекистова: «с каких это пор ты стал иностранец? Я знаю, что ты настоящий жид, ругаешься, как ярославский вор, но фамилия твоя Лейбман, и черт с тобой, что ты жил за границей. Все равно в Могилеве твой дом». Естественно, что в советских изданиях этого слова в поэме не было. Ярослав Смеляков родился и вырос в глухом белорусском местечке и хорошо знал, какой «чистоты» были эти «бриллианты» с именами Розалия Залкинд-Землячка, Лариса Рейснер, Софья Гертнер, работавшая следователем ленинградского управления ОГПУ-НКВД, о которой «Аргументы и факты» в 1993 году (№ 19) сообщили: «Гертнер изобрела свой метод пытки: привязывала допрашиваемого за руки и за ноги к стулу и со всего размаха била туфелькой по «мужскому достоинству». Среди чекистов и заключенных ее звали «Сонька золотая ножка». В книге известного историка эмигранта С. Мельгунова «Красный террор», изданной на Западе в 1923 году, а у нас впервые в 1990-м, есть упоминания о многих «фуриях революции»: о Евгении Бош, свирепствовавшей во время гражданской войны в Пензенской области, о знаменитой своими жестокостями следователе Киевского ЧК по фамилии Ремовер, о бывшей фельдшерице Тверской губернии Ревекке Пластининой-Майзель, ставшей женой архангельского чекиста Кедрова и одновременно сотрудницей архангельского ЧК. Все вроде бы правильно в этой книге, но поскольку послесловие к ней писал известный правозащитник А. Даниэль, становится понятным, почему она была издана в начале перестройки: у Мельгунова, а тем более у Даниэля нет ни слова о национальности этих местечковых ведьм-ашкеназок. Более того, причины жестокости Октябрьской революции, гражданской войны и «красного террора» и осторожный историк Мельгунов, и комментатор Даниэль объясняют, цитируя неумные и смехотворные высказывания Максима Горького из его работы «О русском крестьянстве»: « Когда в «зверствах» обвиняют вождей революции – группу наиболее активной интеллигенции , я рассматриваю это обвинение, как ложь и клевету» <…>«Жестокость форм революции я объясняю исключительно жестокостью русского народа». А между тем в «Красном терроре» приводятся слова Зиновьева («меч, вложенный в руки ЧК \' в надежных руках. Буквы ОГПУ не менее страшны для врагов, чем буквы В. Ч. К. Это самые популярные буквы в международном масштабе») или «стихотворенье» чекиста и «поэта» Эйдука, опубликованное в «Тифлисской книге» под названием «Улыбка Чекиста»:
Нет большей радости, нет лучших музык,
как хруст ломаемых жизней и костей.
Вот отчего, когда томятся наши взоры
и начинает буйно страсть в груди вскипать,
черкнуть мне хочется на вашем приговоре
одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять».
Но и Зиновьев, и Эйдук для Мельгунова и Даниэля всего лишь «коммунисты», не имеющие национальности. Правда, у чекистки из Киева Ремовер национальность есть – она «венгерка», видимо такая же, как «венгр» Бела Кун и Матиас Ракоши. Но жесток именно «русский народ», как это утверждает великий пролетарский писатель, в молодости крепко избитый деревенскими мужиками, которым не понравились речи молодого Пешкова, призывавшего их к революции. Впрочем, и другие классики наши тоже не стеснялись в изображении русской жестокости. Вспомним хотя бы персонажей из «Тараса Бульбы», из «Капитанской дочки», из «Тихого Дона». Но в то же время рядом с этими жестокими героями жили и князь Мышкин, и Платон Каратаев, и Максим Максимыч – тоже русские люди. Да что говорить! Не жестоких революций в мире не было и не будет. Кроме одной, бескровной, ограничившейся голгофской жертвой. Горький не прав хотя бы потому, что, читая Пушкина, Гоголя и Есенина, понимаешь: русская жестокость – это стихия, мгновенно вспыхивающая от несправедливости и легко гаснущая. Народ живет чувством, всплеском отчаяния, отмщения, негодования. Они – эти всплески – естественны, а жестокость нашей революции XX века была неестественной, теоретически обоснованной, юридически обставленной, коммерчески организованной, тоталитарно выстроенной. Словами «большевизм» или «классовая борьба» здесь ничего не поправишь, они лишь кое-как маскируют жестоковыйную сущность силы, хлынувшей во власть в первые революционные годы. Октябрьская революция должна была быть русской и в неменьшей степени революцией национальных интересов, нежели североамериканская 1861–1865 годов или революция Ататюрка, произошедшая в одряхлевшей султанской империи.
Революция, конечно же, была неизбежной. Слишком долго правящее сословие России злоупотребляло крепостным правом, которое сыграло свою решающую роль в становлении Российской империи в XVI–XVIII веках, но после войны 1812 года потеряло свою историческую плодотворность и стало почвой для семян грядущих бедствий. Освобождение крестьян без земли в крестьянской стране еще глубже вбило клин в трещину русской жизни. Но если бы не местечковые дрожжи, вспучившие революционное тесто, наша смута была бы гораздо менее жестокой и кровавой, как и коллективизация. А «контрреволюции 1937 года» тогда вообще могло бы не быть. Безответственные слова Максима Горького о тотальной «жестокости русского народа», и в первую очередь русского крестьянства, его попытки оградить от обвинений в «зверствах» революции ее вождей («группу наиболее активной интеллигенции») выглядят особенно бессовестно и лживо на фоне решений, которые принимались «вождями» в 1918—
1919 годах: декрет о наказаниях вплоть до бессудного расстрела за проявления антисемитизма, сочиненный Свердловым; его же совместная с Ионой Якиром программа расказачивания… А кровавая программа Красного террора? Это что – проявления «русского народной жестокости»?
Еще задолго до летних событий 1918 года Свердлов – этот местечковый сатрап, выступая 20 мая на заседании ВЦИК заявил: «Мы должны самым серьезным образом поставить перед собой вопрос о создании в деревне двух противоположных враждебных сил, поставить перед собой задачу противопоставления в деревне беднейших слоев населения кулацким элементам. Только в этом случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там туже гражданскую войну, которая шла не так давно в городе, если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне делаем то, что смогли сделать для городов».
После этого за недосдачу крестьянами хлеба по продразверстке им полагалось 10 лет тюремного заключения.
А после покушения на Урицкого и Ленина ВЦИК под председательством того же Я. Свердлова вынес специальное постановление: «Расстреливать всех контрреволюционеров, предоставить районам право самостоятельно расстреливать… Устроить в районах маленькие концентрационные лагеря… Принять меры, чтобы трупы не попали в нежелательные руки. Ответственным товарищам ВЧК и районных ЧК присутствовать при крупных расстрелах».
А если еще вспомнить о системе заложников, разработанной Троцким для подавления армией крестьянских восстаний, о расправе по его приказам с русскими полевыми командирами – Мироновым, Думенко, Сорокиным, то, конечно, слова Горького о непричастности «вождей революции» к «зверствам» Гражданской войны являются позорной страницей его биографии.