«Стоя перед виселицей, он громко воскликнул: «Хайль Гитлер!» На вопрос об имени он резко ответил: «Вы его знаете». В сопровождении священника он поднялся на ступеньки и воскликнул: «Пурим 1946 год и к Богу». <…> На ящике, в который уложили труп Штрейхера, было написано имя «Абрахам Гольдберг» (X. Кардель, стр. 76). Напомним, что казнь гитлеровских преступников в Нюрнберге совершилась 16 октября 1946 года, в праздник Судного дня.
Но и Ницше, потерявший рассудок и кончивший свои дни в сумасшедшем доме, тоже ведь по своей воле совершил духовное самоубийство. Как и его alter ego гениальный композитор Адриан Леверкюн из романа Томаса Манна «Доктор Фаустус».
Змея, кусающая собственный хвост, – это ветхозаветная метафора, выражающая сущность драмы самоуничтожения. Все происходит, как в книгах Ветхого Завета, – помните, «Мехиаэль родил Мафусаила, Мафусаил родил Ламеха, Ламех родил Ноя» и т. д.? Но у нас немного по-другому: еврей Урицкий приговорил к смерти еврея Перельцвейга; еврей Канегиссер приговорил к смерти еврея Урицкого; еврей Зиновьев приговорил к смерти еврея Канегиссера; еврей Ягода приговорил к смерти еврея Зиновьева; еврей Уншлихт приговорил к смерти еврея Ягоду… Несчастный народ…
Наилучшей иллюстрацией к этому процессу, который «пошел» и идет до сих пор, является символическое событие ветхозаветной силы, о котором поведал грядущим поколениям видный чекист сталинской эпохи А. Орлов-Фельдбин:
«20 декабря 1936 года, в годовщину основания ВЧК-ОГПУ-НКВД, Сталин устроил для руководителей этого ведомства небольшой банкет… Когда присутствовавшие основательно выпили, Паукер (начальник охраны Сталина, комиссар госбезопасности 2-го ранга, т. е. генерал-полковник. – Ст. К.), поддерживаемый под руки двумя коллегами <…> изображал Зиновьева, которого ведут в подвал расстреливать. Паукер… простер руки к потолку и закричал (изображая Зиновьева-Апфельбаума): «Услышь меня, Израиль, наш Бог есть Бог единый».
(А. Орлов. Тайная история сталинских преступлений. Нью-Йорк – Иерусалим, 1983 г., стр. 82.)
Через пол года, 14 августа 1937-го, Паукер повторил путь Зиновьева в расстрельный подвал, а Орлов-Фельдбин, шпион, сбежавший в июле 1938 года в США, первым делом, как сообщается в книге О. Царева и Д. Кастелло «Роковые иллюзии», посетил синагогу, где, видимо, произнес слова той же древнееврейской молитвы. Да что говорить о местечковых шпионах и резидентах, если образованный, абсолютно ассимилированный, вросший в русскую культуру и советскую литературную жизнь Давид Самойлов, запуганный провокаторами из наших СМИ, кричавшими в конце 80-х годов о приближающихся погромах, почувствовал, что у него ожили от страха все наследственные еврейские комплексы, впал в истерику и записал на страницах дневника:
«Если меня, русского поэта и русского человека, погонят в газовую камеру, я буду повторять: «Шмо исроэл! Адоной эле-хейну, адонай эход!» Единственное, что я запомнил из своего еврейства». Ничего себе единственное! Да это еврейское «все», начало молитвы: «Услышь меня, Израиль, наш Бог есть Бог единый». Эти слова даже атеист и негодяй Паукер вспомнил перед расстрелом… Бедный Дезик.
…Все вроде бы ясно, но остается только один вопрос, на который нет ответа: почему и с какой целью Создатель попустил, чтобы в кровавые семитско-хазарские разборки, словно в черную воронку истории, затягивались племена и народы, ни сном, ни духом не виновные в трагедии, которая началась в доисторические времена и которая завершится в День Гнева.
Ветхозаветная змея не просто укусила свой хвост – она растерзала его в клочья…
Федор Михайлович Достоевский, как никто другой понимая судьбу избранного народа, писал о «жертвах холокоста»:
«Нет в целом мире другого народа, который бы столько жаловался на судьбу свою, поминутно, за каждым шагом и словом своим, на свое принижение, на свое страдание, на свое мученичество». Но сочувствуя его судьбе, он ужасался энергии ненависти, которую накопило сословие жрецов за египетское рабство, за вавилонское пленение, за козни Амана, за разрушение храма Соломона, за римское имперское насилие и с трепетом предсказывал в том же «Дневнике писателя», что рано или поздно «мщенье миру» со стороны жрецов может стать реальностью. И тогда Достоевский предупреждал другие народы: <«…> А между тем мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если бы не евреев было в России три миллиона, а русских, а евреев было бы 80 миллионов – ну во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собою в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину в древнюю свою историю? Нет-с, уверяю вас, что в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам и даже, может быть, очень сильная. О, без этого нельзя, это есть, но происходит это вовсе не оттого, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ».
То, что это пророчество не было больной фантазией гения, история подтвердила в эпоху Красного террора, во время резни в палестинской деревне Деир-Ясин, Кунейтре, в лагерях Сабра и Шатила, во время последней израильско-ливанской войны.
И все-таки советская жизнь 30-х годов совершила невозможное: она в какой-то степени изменила основы еврейского менталитета. Вспомним, что в очерке Василия Гроссмана «Треблинский ад» еврейские подростки следующего за Давидом Самойловым поколения перед дверями газовых камер вспоминают не молитву «Услышь меня, Израиль!», а кричат в лицо палачам: «Русские отомстят», «Сталин отомстит» и поют песню «Широка страна моя родная»!
А может быть, Высшая Воля сознательно разыскала для грандиозного всемирно-исторического опыта жестоковыйный «избранный народ», чтобы на его судьбе обучить человечество, как должно и как не должно жить на благословенной для всех нас Земле?
XVII. Холокост для русских
Процесс […] готовили вовсе не мои «одноплеменники», а большевистский интернационал, и в первую очередь – русские.
М. Дейч
По одной еврейской или подозрительно звучащей фамилии на область, край или целый регион набрать, конечно, нетрудно.
С. Резник
В августовском и сентябрьском номерах журнала «Наш современник» за 2005 г. была опубликована сокращенная стенограмма «Дела Бейлиса», переданного в журнал бывшим сотрудником радиостанции «Свобода» И. О. фон Глазенапом, который переписал страницы стенограммы из киевской газеты, попавшей во время Отечественной войны из киевских архивов в фашистскую Германию.
В своем кратком вступительном слове к публикации я изложил солженицынскую точку зрения на процесс Бейлиса из книги «Двести лет вместе», вспомнил о депутатском скандале, спровоцированном изданием средневекового иудейского свода законов «Шулхан Арух», многие положения которого с современной точки зрения разжигали расовую и религиозную рознь, сделал несколько исторических примечаний к самому процессу и привел из книг, написанных евреями И. Бабелем, М. Либерман, Г. Брановером, примеры, свидетельствующие о том, что в ортодоксальной еврейской среде (особенно хасидской) живут дикие обычаи и ритуалы, дошедшие до сегодняшних дней из глубокой ветхозаветной древности. Статья Марка Дейча «Кровавый навет» [25] появилась в газете «Московский комсомолец» 23.8.2006 года, ровно через год после стенограммы «Дела Бейлиса» в «Нашем современнике». Чтобы лишний раз не привлекать внимание широкого читателя к нашей публикации, Дейч побоялся указать, в каком журнале и когда она напечатана, но получилось глупо: полемизирует с какой-то неизвестно где опубликованной работой. Однако промолчать не мог и начал с того, что сочинил лживую историю о том, что в 60-х годах я, «будучи членом партбюро секции поэтов Московской писательской организации, исправно голосовал за изгнание из Союза писателей Солженицына, Галича, Некрасова, Аксенова, Копелева… и готовил партсобрания, на которых происходили эти изгнания». Матерый лжец даже не сообразил, что Солженицына исключали из Союза писателей не в Москве, а в Рязани, Виктора Некрасова в Киеве, Аксенова и Копелева партбюро поэтов исключать из Союза писателей не могло, потому что они состояли в секции прозы и стихов не писали. И вообще, партбюро могло исключать не из Союза писателей, а только из партии, в которой ни Аксенов, ни Галич не состояли. Истины ради скажу, что если бы от меня зависело исключать этих ренегатов и разрушителей моего Отечества из Союза писателей или из партии – я бы без колебаний проголосовал «за».
И ничего во всем этом горестного для диссидентов не было. Советское гражданство и членство в Союзе писателей было им ненавистно, но расстаться с тем и другим следовало с максимальной выгодой: с громким скандалом, с воплями мировой прессы, под гвалт всех зарубежных и отечественных правозащитников. Только при этом условии они были бы встречены на Западе с распростертыми объятиями, с гарантией славы, денег, изданий, должностей на радиостанциях и т. д. Как граждане СССР и члены СП СССР они там были никому не нужны, и для новой жизни «исключение» и «лишение» были необходимыми и желанными процедурами.
Тем не менее я не исключал их – это мелкая ложь Дейча, которую можно было бы не заметить, но в его сочинениях присутствует ложь куда более крупная. О ней-то и пойдет речь впереди.
Вспоминая о деятелях культуры, которые в 1911 году поставили свои подписи под обращением в защиту Бейлиса, Дейч пишет, что среди них были «знаменитые писатели: Горький, Леонид Андреев, Алексей Толстой, Сергеев-Ценский, Федор Сологуб Куприн… А также Немирович-Данченко, академик Вернадский, ведущие профессора Московского и Санкт-Петербургского университетов… Почти все они в скором времени оказались под ножом большевистской гильотины»\