Для обретения нами достойного состояния требуется только то, чтобы мы воспользовались имеющимися у нас дарами размышлять, действовать и любить. Именно воспользовались, т.е. применили с пользой для жизни, а не для того, чтобы получить что-либо силой, хитростью, расчётом. Именно так и действует дух, поражённый страстями и похотью. Не только душа жаждет чистоты, но и тело. Ведь оно обладает всеми качествами души. Разве оно нам не сигналит о том, что ему наносит вред. Тот, кто курит, наверное, вспомнит о том, что прежде чем выработалась эта вредная привычка, тело отчаянно сопротивлялось. Пока тёмный дух его не подавит, оно будет подавать знаки о том, что представляет опасность. Любая болезнь поражает нас не вдруг, а после того, как наша защита окажется разрушенной в результате, казалось бы, незначительных ударов.
Как только мы начнём возвращать душу в состояние чистоты, а это возможно применяя силу, обеспечивающую приведение наших мыслей и поступков в соответствие с законами жизни, так сразу же и наш дух начнёт вспоминать о своём исконном призвании: осуществлять непрерывное общение с Силою сил. Конечно же, в этом случае мы начнём возвращать себе свободу. И станем выбираться из жалкого, унизительного состояния зависимости от внешних обстоятельств жизни.
Дух обязан творить формы, но не форма превращает его в раба. Вернуть силу человеческому духу возможно лишь одним способом – посредством укрепления веры. Она есть следствие проявления душой всех своих качеств в их гармоничном взаимодействии. Ни разум без любви и воли, ни любовь без воли и разума, ни воля без разума и любви не способны придать нашей жизни истинный смысл. Когда они начинают действовать в согласии, даже если при этом их совокупная сила будет и мала, она, проявляясь как вера, неизбежно начнёт возрастать. Господь говорит о том, что бремя Его легко. Каждый эту истину может на себе испытать. Стоит только сделать хотя бы несколько шагов на пути очищения своей жизни от зла и греха, как на себе почувствуем, что их атаки прежних успехов не приносят. Всё потому, что дух, возвращая способность к взаимодействию с небесными силами, начинает укреплять и душу, и тело. Необходимость укрепления веры не является неким абстрактным пожеланием, ибо если это происходит, то мы сразу почувствуем в себе рост сил, позволяющих переживать давление окружающих обстоятельств, с постепенным переходом в режим управления ими.
Воля – есть сила сотворения бытия. Именно она является творческой активностью, пронизывающей бытие до основания; и от основания устремляющая его к усложнению, к построению все более высоких систем. Она безраздельно царит в нижних, самых древних слоях творения. На границе же перехода царства минералов в органическое рождается у элементов творения способность к ощущениям. Всё в природе имеет волю и чувства. Их сила возрастает от организма к организму при подъёме от минеральных и растительных форм бытия к животному царству. В последнем сила чувств начинает проявляться как любовь. В высшей точке слияния воли и чувств рождается разум, но его зачатки уже присутствуют в животном царстве. И верхней точке проявления сил воли, чувства, разума возникает то, что отличает человека от всего сущего – вера, ощущение своей связи с высшим Существом, с Творцом бытия. Именно вера облагораживает душу, позволяет её частям – и воле, и чувствам, и разуму – во взаимодействии устремлять человека к восстановлению в себе образа Божьего. Вера, соединяясь с человеческим духом, открывает душу для действия в ней благодати, которая соответственным образом начинает проявляться как сила, преобразующая все творения.
(продолжение следует)
Адам ГУТОВ. Бессмертие, Жизнь и Песня
Сегодня у нас в редакции фольклорист, член Союза писателей России, заведующий сектором адыгского фольклора Института гуманитарных исследований Кабардино-Балкарского научного центра Российской академии наук, доктор филологических наук, профессор Адам Мухамедович Гутов и мы продолжаем беседы в рамках философского марафона «Сакрализация прекрасного».
– Адам Мухамедович, обязательна ли категория прекрасного в жизни современного человека? В Вашей жизни красота – определяемая или определяющая категория?
– Думаю, что вопрос немного риторический.
Можно есть, чтобы есть, и можно жить, чтобы жить. Но при этом мы не будем существенно отличаться от всего остального животного мира. Разумеется, Прекрасное это и «Мона Лиза» в музее, и «Ромео и Джульетта» на театральной сцене, и задушевная песня, которую поет влюбленный в тоске по своей возлюбленной.
Но если признаться, то множество людей на планете так и проживают свой век, ни разу не увидев картин Леонардо или Пикассо, не прочтя хотя бы один сонет Петрарки, не насладившись игрой выдающихся актеров в театре, не постигнув божественности звучания пушкинского «Я вас любил…» или же обыкновенной пастушеской мелодии. А вот без соприкосновения с добротой и душевной теплотой окружающих, без хотя бы единственного прекрасного по своей сути поступка жизнь – не человеческая жизнь. Можно не обладать тонким вкусом к цвету, звуку, форме, гармонии, но без вкуса к духовному человеку никак. Поэтому испокон веку повелось, что песни поют не о тех, кто долго жил, а о тех, кто жизнь прожил как песню спел.
С такой точки зрения категория Прекрасного определяющая, хотя это и звучит пафосно: человек не прожил сто физических лет, но зато духовно он жив, пока его песня на устах у людей, а это порою не сто, а все триста, пятьсот и тысяча лет. Быть может, это и делает человеческую душу бессмертной.
– Как Вы считаете, можно ли считать синтез этического и эстетического («в человеке всё должно быть прекрасно…») особенностью русской философии, литературы, культуры? Или это личный идеал, например, Фёдора Михайловича Достоевского? Или это некий универсальный для всех культур метод миропонимания?
– Не подозревая о следующем вопросе, я уже частично ответил на него.
Добро не может быть безобразным, хотя зло способно нарядиться в ценителя прекрасного: тезис А.П. Чехова – «в человеке всё должно быть прекрасно…» – несколько шире, если признать, что красота – форма проявления добра. Мне кажется, здесь личный идеал и общечеловеческие тенденции друг другу не противоречат. Более того, личностное гораздо привлекательнее для широких умозаключений, чем бестелесно и безопорно абстрактное.
Трудно, не будучи специалистом по Достоевскому, судить о том, знал ли он суждение Шиллера о том, что красота спасёт мир. Да это и не так важно. Гораздо важнее, что мысли очень близки: на определенном этапе эволюции сознания суждения совершенно разных людей могут совпадать, иногда вплоть до формы выражения (это я говорю как фольклорист, профессионально обязанный знать стадиальную специфику образа мысли, возникновения мотивов и целых сюжетов, в своей основе сходных у народов в разных концах Евразии и всего мира). А если Достоевский сознательно отталкивается от Шиллера, то и здесь важно учитывать, что чужеродное произвольно не прививается, поскольку аккумулируется только то, к чему воспринимающая сторона готова.
Что же до национальных особенностей, то порожденное русским сознанием и написанное по-русски уже имеет свою маркировку. Хотя для писателя, даже самого наинационального, адресатом должен быть весь читающий мир. Только вот парадокс: отними национальное – и он не будет интересен этому миру. Глобальное это ничье, и оно никому не близко по крови, а от чьей-либо души идущее вызовет отклик и в чужой душе. И она перестанет быть чужой.
– Вы касаетесь фундаментального вопроса субъектности культуры: «отними национальное – и он [художник] не будет интересен этому миру». Но фольклор разных народов мира, порою вовсе не пересекавшихся в обозримом историческом прошлом, содержит не только неповторимые уникальные духовные артефакты, но и общий опыт: «мотивы и целые сюжеты, в своей основе сходные у народов в разных концах Евразии и всего мира». Можно ли утверждать, что отдельные универсальные характеристики указывают на общие закономерности развития культур и тем самым на некую субъектность мировой культуры?
– Уважаемая Ирина Владимировна! Как бы играючи, со всем женским изяществом, Вы завлекли меня в непроходимые заросли философии. Не знаю, насколько интересными будут мои дилетантские рассуждения, но отступать поздно.
Итак, первый вопрос. На него более содержательно отвечал А.Н. Веселовский, поближе к нашему времени – и В.Я. Пропп, и В.М. Жирмунский, и многие корифеи. Я могу только сказать о том, как я понял их мудрые суждения.
Прежде всего, речь, наверное, удобнее вести не о субъектности фольклорного феномена, а о всеобщности законов, воздействующих на спонтанное или осознанно актуализируемое коллективное творчество. Совокупность таких обстоятельств, как стадиальное состояние среды, характер взаимодействия с внешней средой, географические и климатические условия самой среды, особенности языка и этнической психологии, благоприятствует возникновению и становлению определенных мотивов, которые способны образовать сюжетно-тематическое ядро.
Например, для некоей догосударственной стадии нехарактерны мотивы защиты родной земли от неприятельских нашествий. Они очень востребованы при формировании более позднего типа эпоса, исторического или же историко-героического. Зато для ранних типов эпоса характерны сказания о происхождении земли и человека, о добывании или похищении у злого чудовища огня, зерен культурных растений, каких-то других благ. Вот и получается, что феномены словесной культуры, возникшие у разных народов, на примерно одной стадии эволюции могут оказаться сходными иногда даже в деталях.
Своеобразие непременно проявится в образной системе, стилистике, психологических мотивировках и прочем. Алим Кешоков в 1959 году сформулировал это до гениальности просто и образно:
На языке одном все люди плачут,
На языке одном они смеются.