Обращаясь к статье Геннадия Бакуменко «Сакрализация прекрасного: от повседневности к богатству культуры», я вижу вопрос, которым заканчивается статья. «Нет ли в компенсаторной направленности современной культуры угрозы табулирования уникальности и запрета сакрально прекрасного? Не творит ли матрица современного информационного общества немого, а оттого и безымянного человека будущего, симулякра (Ж. Батай, Ж. Делёз, Ж. Бодрийяр и др.) человека?» Я не согласна с этим утверждением. Мне кажется, что, напротив, Ж. Делёз и постструктуралисты показывали, что современная тенденция – это есть постоянная игра смыслов. Что же в этом плохого? В том, что человек может в одном и том же увидеть многозначность, многосторонность. Анаморфозы жизни, постоянная смена значений. В чем-то постницшеанская идея вечного возвращения, но в чем-то такая жизнеутверждающая. Мне кажется, что важно понять, насколько современное поколение привыкло к многозначности, многоплановости, к рождению смыслов здесь и сейчас. Их не пугает косность, предвзятость смыслов (если открыты плечи – плохо!), если «завтрак» – еще хуже. Они привыкли, что язык несет в себе много смыслов. Прекрасное вовсе не заключается в идеальной красоте. Это один из канонов. Боттичелли – античность, которая видела Средние века, но красота – это не только Боттичелли. Прекрасное это, мне кажется, – живое, то есть трогающее душу. Оно может выражаться как угодно. Трогательное может быть прекрасным тоже. Для того, чтобы человек ощутил не низменность своего существования, а полет его, не всегда нужны канонические знания столетней давности.
Профессионалы-филологи, представители культуры, как и других сфер, где изучают «прекрасное», делают шаг навстречу. Недавно, к примеру, в интернет от Пушкинского дома поступил, как мне кажется, настоящий подарок – «Маленькие трагедии» Пушкина и собственно его автографы (сайт pushkin-digital.ru). Художественные тексты снабжены историко-литературными комментариями, из которых можно получить информацию о произведениях, истории их написания, узнать реакцию современников Пушкина. Это реальная помощь и подспорье в обретение прекрасного для массового зрителя и читателя, как и для специалистов в области русской литературы и культуры.
«Реальность» есть продукт сознания. В современной науке есть даже термин «антропо-ориентированность», то есть понимание того, что все, что существует, существует только в нашем сознании, благодаря нашим собственным оценкам, опыту, культурному наследию, языку, который это все выражает. Насколько это возможно? Для того, чтобы человек сам внутри себя стал прекрасен, он должен смертельно много работать над собой. Болото повседневности этому не способствует, но и высокое искусство подчас тоже, потому что к нему нужно быть подготовленным. Необходим третий вариант, объединенных усилий, поисков точек соприкосновения и понимания.
– Смена стилей в искусстве может рассматриваться в качестве эмпирических оснований фиксирования изменений парадигмы культурного развития, общей гуманитарной парадигмы, обуславливающей и изменения в научных подходах, и способы реконструкции реальности обыденным человеком. Вы, вслед за постструктуралистами, выделяете смысловую полифонию и игру смыслов как тенденцию, влияющую на реконструкцию реальности. На Ваш взгляд, эта тенденция обратима? Культурная динамика в целом циклична или существуют и необратимые линеарные изменения?
– Я боюсь, что на вопрос «обратимости» чего бы то ни было нет точного ответа, ведь вопрос обращен как бы «в будущее». А кто знает будущее?! С другой стороны, если принять во внимание, что будущее есть прошлое и что время обратимо (то есть шарообразно, нелинейно), то, возможно, в какой-то точке пространства и времени нашего прошлого уже была ситуация, которая ждет нас в будущем. В частности, в отношении культурной динамики. Можно это будущее почувствовать, наверное, предугадать немного.
Одновременное сосуществование смыслов и их однозначность в какой-то ситуации не исключают друг друга. Большинство явлений, мне кажется, противопоставлены и сосуществуют одновременно. Скоро вот Пасха, поэтому позволю себе немного отклониться в сторону с примерами. Недавно прочитала дивную статью Андрея Коробова-Латынцева, который анализирует работы Майстера Экхарта (http://www.topos.ru/article/ontologicheskie-progulki/ad-eto-bog-na-polyah-maystera-ekharta) и пишет о том, что Ад – есть Бог. В том смысле, что, когда человек предстает перед Божественным, он очень часто не может этого выдержать. Имеется в виду, здесь и сейчас, не в каких-то там других мирах. Ад может быть здесь, в этой жизни. Как так? А вот так… Испытание Светом.
Или другой пример. Была недавно на блестящей лекции своего коллеги в университете. Лекция по истории религии, на которой мой коллега рассказывал студентам о Книге Иова, о Ветхом Завете. Говорил о том, что Книга Иова одна из самых трудных для понимания, она не отвечает на вопросы, она их ставит. Почему страдает человек, почему Бог (если возможно упоминать Его всуе; при разговоре о Ветхом Завете, кстати, – нельзя!), почему Он посылает страдания и праведному человеку, и грешнику… Ну, как так? Почему?
Почему говорят, что нельзя человеку мешать, если он ошибки совершает? Делая ошибки, мы учимся, а если нас защищать от этих ошибок, исправлять, дольше времени придется тратить, чтобы научиться! Это все и загадки, и основополагающие принципы жизни, контуры, которые мы видим или не видим, открываем или нет, но которые все же существуют, конечно же.
Почему мы должны прожить вот именно такую жизнь? Она детерминирована или это свободный выбор? В Православии и то, и другое одновременно. Как и у экзистенциалистов. Существование определяет нашу сущность и, наоборот, то, что мы есть, определяет нашу жизнь. Почему? А вот потому, что так предусмотрено. Любая религия стоит на том, что человеку не дано постичь этого высшего смысла, он вне нас находится, но можно его коснуться как-то, ощутить, поверить, что он есть. Принять смысл, который непостижим для нас, как данность.
Я вот очень люблю всякие мистические разговоры, особенно в последнее время, люблю бросать идеи в воздух, но ведь они вроде бы голословны, эти идеи? Это просто мое миропонимание, и интересно оно, скорее всего, только мне. Откровения настоящие, важные, весомые, конечно же, приходили людям за время нашей истории, но приходили людям – особым, только тем, кто был этого достоин. Вел соответствующий образ жизни. Пророкам, например, Бог мог явится во сне или в других проявлениях своих. («Увидеть Бога» … Что это?) При этом такие явления происходили у святых людей в состоянии измененного сознания. Поэтому юродивого или святого человека в простой житейской ситуации так легко перепутать с сумасшедшим. (Апостолы, кстати, смеялись, как пьяные, когда на них Дух Святой снизошел…) Всё это вовсе не значит, что сумасшедший есть юродивый, но, конечно, человек, который видит «за гранью» обыденного мира, не совсем нормален. Вот и получается, что грань между разумным и «другим» тоже шаткая, возникает вопрос, нужна ли она, зачем это все … Мистика приближает нас к чему-то высокому, и, одновременно, может лишить здравого смысла. А самое главное, и тоже парадоксальное, в том, что наш собственный опыт – идей, полетов, прозрений, ошибок – бесконечно важен и дорог для нас самих!
Шизофрения постструктурализма – это ужасно иногда. Под шизофренией я имею в виду многозначность смыслов, подмену реального виртуальным, акцент на собственных переживаниях. Ж. Женнетт, теоретик искусства, в своей книге «Фигуры» анализирует Марселя Пруста и пишет о «головокружении от смыслов». Эта шизофрения, или головокружение от смыслов, однако, дают истории и нечто ценное. Приближают нас к некому правдоподобию, создают эффект если не идеального изображения мира, то его подобия, имитируют смыслы, которые заложены не нами, а какими-то высшими проявлениями Вселенной. А с другой стороны, шизофрения – это все-таки всегда – туман. А однозначность смыслов и значений, как и ясность мысли, простота, есть проявления как положительных качеств в человеке, так и добротной науки.
Как всё это преломляется в искусстве? И так, и эдак… Гранями, акцентами, этапами. Я недавно заметила, что вокруг стало уж очень много агрессии, и она, эта агрессия, по большей части, и защита человеческая от чего-то тоже агрессивного, и… сама себе госпожа. Придуманным историям стали верить значительно больше, чем правдивым событиям из жизни. Любой миф стал важнее реальной жизни. Интереснее ее. А что такое реальное событие и реальная жизнь, можете спросить вы? И опять возникает вопрос о соотношении реальности и виртуальности. Для постмодернизма мир придуманный важнее и сильнее. Виртуальное имеет колоссальный потенциал. (Об этом, кстати, много не только философских, но чисто научных исследований. Скажет человек что-то «просто так», например, в интернете, а ему потом верят, исследователи показывают, доказывают, почему и как это происходит). Так как же с этим потенциалом виртуального быть, как эту сложность разрешить? Нет ответа!
Есть только ощущение, что нет ничего «просто так», все – «зачем-то». Ж. Делёз, французский философ постструктуралист, написал работу «Различие и Повторение». Там очень сложно все, но одна из понятых мною идей заключается в том, что философская мысль меняется, и вместо привычного «различия» Делёз вводит идею «повторения», которое намного лучше, яснее, сильнее показывает «различие». В литературе художественной это может проявляться как повторение одних и тех же кодов, паттернов, схем. Ремейки, например, позволяют ощутить различие, так как структура похожая, а способ реализации новый. А в жизни повторение – это ситуации, когда получается вновь и вновь «вставать на одни и те же грабли»! (А философ Мамардашвили говорил, что «мысль становится таковой, когда мы ее встречаем во второй раз». То есть одного раза недостаточно! Чтобы осознать что-то, необходима «повторная встреча»!)
Почему мы вспоминаем наше прошлое, иногда даже прошлое наших предков? Видимо, нам необходимо переосмысление прошлого. Почему одни и те же ситуации в нашей жизни повторяются? Наверное, в прошлый раз мы не так с ними справились! Дается еще один шанс! У российского драматурга Володина есть удивительная пьеса, в которой главным героем произносятся важные слова, точную цитату я не помню, но там есть слова о том, что «жизнь всё расставляет на свои места». То, что было важно раньше, может стать не важным совершенно, а то, что казалось второстепенным, вдруг становится самым важным. Угол наклона, преломления меняется, проступают новые черты какие-то. В одном и том же мы начинаем видеть что-то совершенно иное.