И религия, кстати, об этом же. Человек религиозный постепенно понимает, как мало он значит, как многому нужно учиться, как сложно изменить всё то ужасное, что в нас есть. По большому счету, религия не дает возможности и времени думать о том, какие плохие окружающие! На это ста жизней не хватит. Себя бы чуть-чуть сдвинуть, хоть капельку!
И наука об этом же. То есть о разных фокусах исследования, об их множественности, о сосуществовании этого множества. Наука позволяет дать представление о полной картине мира, подробной картине. Того, что ученый или группа ученых видели, изучали, того, что есть и бывает. Это максимальное количество вариантов и случаев. Череда различий и повторений или, как когда-то мне сказали в Пулковской обсерватории, о том, что «некоторые звезды движутся по замкнутой орбите, а некоторые по параболе, то есть приходят, уходят и никогда больше не возвращаются»!
А еще я иногда бьюсь над вопросом, почему я точно знаю, вернее, почему так происходит, что некоторых людей я встречаю в жизни неслучайно. Вот знаю точно, и всё, что они зачем-то даны. И совершенно это недоказуемо, необъяснимо. А потом постепенно проступают очертания, почему, зачем. Не всегда взаимно такое осознание важности встречи, кстати. Но знаю, что некоторые люди появляются ниоткуда и привносят с собой что-то очень ценное, может быть, самое ценное. Один мой ученик сказал как-то, что любовь дается человеку для внутреннего роста. Вот эти люди, посланные, обычно очень мною любимые, появляются в жизни для того, видимо, чтобы я жила, что-то сделала еще или что-то поняла. Они привносят какой-то высший смысл. Дарят жизнь. Они точно именно дарят жизнь. Романтики бы сказали «спасают», но это даже в более христианском смысле «спасают», они скорее даже – воскрешают. Это и линейность, и вечность одновременно.
…И еще раз об оппозициях. Возвращаясь к теме «прекрасного в обыденном», следует отметить, что это пример явно выраженной оппозиции. Плохое – хорошее, прекрасное – обыденное. Этих оппозиций не должно быть. Мы же, к сожалению, во всем придерживаемся этих оппозиций, забывая, что именно они и есть причины непонимания и извращения многих понятий. Нет оппозиций, есть, может быть, континуум (от прекрасного к обыденному и снова к прекрасному), есть текучесть понятий, переход одного состояния в другое. Владимир Соловьев говорил, что символ проходит путь от «плюса к минусу». Если крест был раньше символом позора, распятия, через какое-то время он стал символом святости. Такова история нашего мира.
Говоря об искусстве, не могу не упомянуть удивительные примеры произведений, созданных западными кинематографистами в последнее время. Здесь вопрос о сложности ситуаций, многогранности. Во-первых, режиссеры все чаще показывают, буквально заставляют почувствовать, как важно жить. Какой неоспоримой ценностью является наша жизнь. А во-вторых, главной темой фильмов и книг последних лет становится идея «человека в системе». Идея авторов показывать не группу людей, обобщая институты, а рисовать человека во всем в этом, показывать, дать почувствовать не общее, а индивидуальное, конкретное, единичное. Увидеть Вселенную в миниатюре ведь может только очень мудрый и чуткий художник и человек.
Был фильм недавно (на Берлинском фестивале), в котором главная героиня по ходу сюжета внезапно теряет своего мужа, он трагически погибает в автокатастрофе. И она сразу, на следующий день буквально, знакомится с кем-то еще, сразу приводит этого мужчину к себе домой. Конечно же, это не указания к быстрому действию, в искусстве ведь все показано не по законам нашей реальности, не напрямую! Фильм призывает вовсе не к предательству памяти, а дает зрителю понять, что жизнь человеку предоставлена один раз, он обязан жить, а не придерживаться придуманных романтических идеалов или любимых оппозиций! Героиня не сдается, выстаивает, создает новую семью, рождается ребенок, она вновь становится счастливой.
Другой пример, который меня тоже потряс, перевернул совершенно (подобное потрясение было только после немецкого фильма и одноименной книги «Чтец» Б. Шлинка, где тоже наглядно показано, насколько стереотипы неверны и обманчивы. Бесчеловечность может проявлять вовсе не тот человек, который якобы должен ее проявить по сложившемуся стереотипу, а как раз самый невинный и, казалось бы, чистый человек и способен на что-то худшее. Так не судите!) Так вот, потрясла меня на этот раз книга немецкой журналистки Марты Хиллерс «Женщина в Берлине». Дневник о событиях 1945 года в Берлине. Общее ощущение от книги создается благодаря духу, силе воли, необыкновенной человечности, стойкости, глубине самого автора. Книга не о Берлине даже, не о войсках наших, книга о ней, об этой женщине. В книге нет осуждения, нет даже ужаса от происходящего. Книга фактически о том, с каким достоинством эта сильная женщина, свидетельница и жертва тех событий, противостоит кошмарной жизни во всех ее проявлениях, как находит в себе силы выжить. Не буду писать подробно, но ракурс в этой книге дан, как вы понимаете, несколько иной, чем тот, который нам так привычен. Героиня, жертва этих событий и жертва этих людей, не осуждает никого. Ни словом, ни намеком, даже во внутренней речи или внутренних монологах. Она констатирует, описывает. А еще ей удается, что самое невероятное, найти общий язык со всеми теми, кто, конечно, уже совершенно не способен ни на какое человеческое общение. Книга, по большому счету, о понимании того, насколько ценна человеческая жизнь, несмотря ни на что. И пример тому дан конкретный. История удивительной по своему внутреннему достоинству женщины.
Быть счастливой, быть счастливым это не просто слова, это долг человека, и в христианстве тоже. Вспоминаю, как один священник когда-то рассказывал, несколько даже со смехом: «Да кто вам сказал, что Иисус Христос всю жизнь страдал? У него была замечательная жизнь. Он был долгое время очень счастлив, веселился, радовался, пил вино даже, помогал людям, когда его просили. И только в конце жизни должен был сделать то, что и осуществил. Претерпел невыносимые муки на кресте, отдал себя во благо спасения человечества». Говорят, спаси душу свою – и этим поможешь ближнему. Об этом часто повествует современное искусство. Не о глобальных идеалах, а о конкретном факте человеческой жизни. А еще я всегда стараюсь помнить, что смерть, как и рождение, выбирают за нас, это, по большому счету, ведь не наш выбор. Но мы можем выбрать всё, что касается жизни.
– Если Владимир Набоков как мастер слова или жонглер-литератор милостиво подбрасывает идеи читателю, то Умберто Эко, жонглируя аллюзией, символикой и прямыми цитатами, шокирует смысловыми пластами. У Набокова вопросы «зачем?» (с какой целью) или «почему?» (по какой причине) не обязательны, не навязчивы. Эко же в своем бестселлере «Имя Розы» подобные вопросы позиционирует в качестве ключа к загадке, без решения которой повествование теряет смысл. Да и сам образ автора – многослойная загадка: не разрешишь, так и не поймешь с кем общался, из какого исторического времени, из какого измерения пришёл собеседник. Какой из постмодернистов-литераторов Вам ближе и почему?
– Набоков. Мне кажется, что это самый тонкий писатель, самый музыкальный. А сам он, к примеру, неоднократно признавался, что у него нет музыкального слуха, что в его случае «слух и мозг отказываются сотрудничать». Форма взаимодействия, найденная им в качестве замены музыке – «решение шахматных задач». Продуманность шахматной игры сходна с бесконечным количеством словесных, графических и звуковых комбинаций, которыми оперирует автор. Любая мысль, любое воспоминание в романе Набокова облекается в ряд символов. Для художественного мышления писателя характерно стремление изображать явления в единстве противоположных начал. Ю.И. Левин, например, сравнивал мир переходных состояний и мотивное строение текстов Набокова с движением «семантических качелей», где отрицаемое тут же, хотя бы скрыто, утверждается и наоборот. Мотив «перевернутого мира», хорошо знакомый барочному воображению, обретает зловеще шутливый тон в романах Набокова, чей нарратив часто сравнивают с принципом перевертня (или обратимости), «ориентированного на то, чтобы видеть фразу целиком, хотя бы мысленным взором, и читать ее в обоих направлениях, в обратном порядке».
Подобные модификации проявляются на уровне макроструктуры текста. «Ада» – семейная сага, сюжетная линия настолько сложна, что повествованию предшествует генеалогическое древо, она в некоторых случаях только путает читателя, так как излагает «официальную» версию семейной истории; сюжет романа раздвоен: Ван, покончивший с собой, продолжает стоять у зеркала, и далее сюжет развивается так, как будто самоубийства не было; все события в романе «Ада» происходят на «демонской» планете Антитерра, это запоздалое, лет на 50–100, отражение событий на «ангелической» планете-близнеце Терре Прекрасной; роман начинается со знаменитой, полностью модифицированной цитаты из «Анны Карениной» («Все счастливые семьи довольно-таки не похожи, все несчастливые довольно-таки одинаковы»); главные героини, сестры-близнецы, названы именами Аква и Марина, образуя причудливое сочетание «Аквамарина» и т.д. Но особенно принцип перевертня заметен на уровне микроструктуры, в этом проявляется виртуозность Набокова по отношению к слову, дотошность исследователя, доходящие до гротеска. Слова ассоциируются друг с другом самыми свободными и немыслимыми путями.
По сравнению с более ранними произведениями Набокова, «Ада» выделяется обилием зеркально подобных слов-кентавров, буквенных и звуковых ассоциаций. Если об игре с именем «Лолита» Набоков в свое время писал достаточно лирично, то в «Аде» ощущение необходимости играть словами модифицируется до такой степени, что, и правда, «на фоне постмодернизма та деструкция, которую нес с собой модернизм, предстает как нечто мягкое и уютное!». Знаменитое разъяснение имени «Лолита» озвучена Набоковым следующим образом: «Для моей нимфетки мне нужно было уменьшительное имя с лирической мелодией в нем. Одна из самых прозрачных и светлых букв – “Л”. В суффиксе “_ита” много латинской нежности, которая мне также требовалась. И вот: Лолита.