Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
Черты лица остры и некрасивы.
Двум мальчуганам, сверстникам ее,
Отцы купили по велосипеду.
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
Гоняют по двору, забывши про нее,
Она ж за ними бегает по следу.
Чужая радость так же, как своя,
Томит ее и вон из сердца рвется,
И девочка ликует и смеется,
Охваченная счастьем бытия…
Потрясающие строки, не так ли?.. Мы видим в девочке сопереживание чужой радости, причем настолько сильное, что оно дарит ей ощущение счастья. Но сопереживание может быть разным. Оно – только связь между людьми, а эмоциональная составляющая этой связи и ее духовная суть могут быть и не столь светлыми, например, в горе. Короче говоря, сопереживание может стать состраданием.
Теперь посмотрим, что говорил о сострадании Фридрих Ницше…
– Алексей, Вы опять пристаете к Ницше?!
– А я и не собирался оставлять его в покое. С чего Вы взяли, что я вот так просто возьму и отпущу Ницше?
– Бедный Фридрих Карлович!..
– Простите, но разве я его ругаю или – спаси и сохрани Господи! – предаю некоей философской анафеме? Более того, знаете, у нас определенно есть что-то общее… И я хорошо понимаю это. Приведу такой простой пример: когда-то давно я работал на заводе «Автозапчасть». Автобусная остановка рядом с заводом была сразу за поворотом. И каждое утро именно я – человек, скажем так, склонный к нестабильной форме заикания (иногда оно уходит в глубокую спячку, а иногда, особенно утром или во время усталости, проявляет себя в полной мере) – был вынужден просить водителя остановить маршрутку. Почему я, ведь мне, в отличие от других, частенько короткая фраза давалась с трудом? Потому что раньше я работал механиком в пассажирском АТП, хорошо знал труд водителя и правила дорожного движения. Еще до поворота водитель должен был занять нужную полосу: если маршрутка пропускала остановку, то левую, а если останавливалась – правую. И я предупреждал водителя об остановке еще до поворота.
В общем, при всем своем критическом отношении к Ницше, я признаю, что он делает то же самое, он предупреждает нас о том, с какими именно вопросами мы столкнемся на некоей развилке на дороге жизни…
– Ницше проявляет участие?
– Это потрясающе, но да, и примерно такое же, какое я в свое время проявлял к водителю. Правда, Ницше говорит об «избранных», а вот я-то не считаю себя этим «избранным». А теперь давайте посмотрим, что говорит Ницше о сострадании:
«Сострадание противоположно аффектам тонуса, повышающим энергию жизненного чувства, – оно воздействует угнетающе. Сострадая, слабеешь… Сострадание разносит заразу страдания – при известных обстоятельствах состраданием может достигаться такая совокупная потеря жизненной энергии…)» («Антихрист»).
Вот еще: «В целом сострадание парализует закон развития – закон селекции. Оно поддерживает жизнь в том, что созрело для гибели, оно борется с жизнью в пользу обездоленных осужденных ею, а множество всевозможных уродств, в каких длит оно жизнь, придает мрачную двусмысленность самой жизни» («Антихрист»).
Мрачную?!. Нет, ну, каков сукин сын, а? Вернемся к «Некрасивой девочке» Николая Заболоцкого и постараемся ответить на вопрос: не является ли чувство, которое испытывают к девочке автор и читатели, пусть только отчасти, но все-таки сострадательным? На мой взгляд, да, является. Унизительно ли это чувство? Улыбнусь: а вот тут, будь я проклят, если да. И даже если парализуются некие законы развития и селекции, я добавлю им хорошего пинка для лучшей парализации.
Но так ли неправ Ницше, когда говорит о «мрачной двусмысленности жизни»?
Продолжим стихотворение Николая Заболоцкого:
…Ни тени зависти, ни умысла худого
Еще не знает это существо.
Ей все на свете так безмерно ново,
Так живо все, что для иных мертво!
И не хочу я думать, наблюдая,
Что будет день, когда она, рыдая,
Увидит с ужасом, что посреди подруг
Она всего лишь бедная дурнушка!..
Прав Ницше, прав, потому что не все так просто и ясно в этом мире. Однозначное, жизнеутверждающее «да» можно найти разве что в алгебре. А если юная девушка вдруг осознает свою некрасивость, можно ли найти в мире большую трагедию?
И Ницше умолкает. По его собственному утверждению, красота – это обещание счастья, а может ли рассчитывать на счастье некрасивая девочка? Умный немец стоит и молча – без сопереживания! – смотрит на неприглядную русскую девочку…
– Почему-то вдруг вспомнилось выражение: «Что русскому хорошо, то немцу – смерть».
– Ну, тут, допустим, не смерть, а тупик. Немец Фридрих Карлович Ницше загнал себя в тупик. А мы, на мой взгляд, подходим к тому, что отличает русскую культуру и понимание красоты от всех остальных…
– Это вера?
– Да, но не только. Это вера там, где, с логической точки зрения, ее быть не может. А с другой стороны, если эта вера – недобра, то ее тоже не может быть. Почему я сказал, что нет ничего унизительного в сопереживании читателя и поэта некрасивой девочке? Из-за великого равенства сути доброты для всех, а если для всех, то я не хочу и не буду принижать жизнь девочки. Это уже моя воля, мое усилие, и благодаря им жизнь девочки становится равноценной другим. И – точка. «Всем – поровну», а если не поровну, то это уже ложь.
– Но девочка все-таки некрасива…
– Давайте прочитаем стихотворение до конца:
Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
Сломать его едва ли можно вдруг!
Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
Который в глубине ее горит,
Всю боль свою один переболит
И перетопит самый тяжкий камень!
И пусть черты ее нехороши
И нечем ей прельстить воображенье, —
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом ее движенье.
А если это так, то что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
– Алексей, смысл этих чудесных стихов не сможет понять только глупец, но…
– Перебью, но разве Ницше – глупец?
– …Но почему Вы сказали о некоем своем усилии? Что это за усилие, воля? И – извините! – при чем тут Вы, если речь в стихах идет о девочке?
– А Вы хотите сказать, что девочка настолько отстранена от меня, что является только объектом для наблюдения? То есть образ девочки, созданный Николаем Заболоцким, может помочь мне в осознании какого-то нравственного построения, а вот я ей – уже нет? Почему-то вспомнилась фраза из «Джентльменов удачи»: «Кто ж его посадит?.. Он же памятник!» Но мы все-таки говорим об образе девочки, а не о ее реальном прототипе… И здесь я настаиваю на своем и спрашиваю: речь идет только об объекте, за которым наблюдаем?
– Ну, в какой-то мере это верно. Ведь если не будет объекта, то нам не за кем будет вести наблюдение.
– Согласен. Тут, правда, возникает вопрос, что же, точнее говоря, кого же именно мы видим в стихотворении: только образ девочки, только некий объект для наблюдения или только разукрашенный творческим воображением поэта некий прототип? Знаете, меня почему-то не устраивает в полной мере ни первое, ни второе, ни третье. Ну, хотя бы потому, что все эти формы может принять, например, бывший человек Адольф Гитлер или какой-нибудь вконец ошалевший сексуальный маньяк.
– А искусство для Вас – некое подобие Царства Небесного, в которое Вы не хотите пускать откровенных мерзавцев?
– Не так, не так!.. Во-первых, ничто не сможет уподобиться Царству Небесному, а во-вторых, если бы я даже захотел пустить мерзавца в виртуальный мир искусства, то разве смог бы пустить его в полной мере?
– А как же тогда они входят? Наполовину, что ли?..
– У меня есть смутная догадка, что не наполовину, а по закону, но по закону, уже лишенному благодати… не знаю, насколько это верно и точно… Тут некий парадокс, что ли. Ведь сам художник, создающий образ, творческой благодати не лишен, но когда ему приходится иметь дело с духовно выхолощенным объектом, что он может ему дать?
– А дать нужно обязательно?
– Конечно. Разве, например, рассуждая о Ницше, я не вкладываю свои смыслы в понимание его рассуждений?
– Вы еще говорили о великом равенстве доброты.
– А тут уместно спросить, может быть, образ девочки, созданный Заболоцким, это все-таки больше, чем просто образ?..
– Снова творческая благодать, но которая, как Вы утверждаете сейчас, может поднять один образ над другими, лишенными ее? Но тогда что она?
– А кто знает?.. Иногда мне кажется, что она – живой и веселый, детский и чуть лукавый блеск в глазах… Иногда объем и мощь образа… Иногда спокойное, мудрое и доброе слово. Я знаю точно только одно, даже гнев благодати никогда не бывает беспричинно жестоким. Ведь она, как и красота (я приписываю эту мысль лично Достоевскому), «совершенно честное дело без всякой задней мысли». И дело тут не только в том, что красота кого-то спасает… Может быть, главное в том, что она является причиной того, что человека нужно спасать? А если она только объект для нашего наблюдения, пусть и в замечательных стихах, не слишком ли этого мало?
– Вы хотите сказать, что объект и субъект, литературный образ и читатель могут слиться воедино? Потому и сказали о некоем усилии с Вашей стороны?
– Боюсь, что там, – в этом, пока еще абсолютно не понимаемом нами великом «Там», – все еще сложнее… Ну, не о физических же величинах и не о физическом слиянии мы с Вами говорим. Я ставлю «Некрасивую девочку» Николая Заболоцкого настолько высоко, что… не знаю… едва ли не приравниваю это стихотворение к Божьему прикосновению. Но насколько это правомерно? Хотя, может быть, в этом прикосновении верно лишь то, что это именно прикосновение, а не слияние? Например, христианство очень бережно, в отличие от буддизма, относится к уникальности человеческой личности, и мне дорого именно это… А с другой стороны, если творческое прикосновение, пусть только литературное, но которое по сути вдруг становится едва ли не равным Божьему, то может быть, все-таки имеет смысл говорить и о слиянии, но не объекта-образа и субъекта-читателя как таковых, а чего-то… снова не знаю… чего-то не в них самих, но чего-то, что способно порождать энергетику великого Там?