Что же касается усилия с моей стороны, то и тут все не менее сложно. Давайте посмотрим, как Ницше определяет внутренне состояние христианина:
«Психология “евангелия” не ведает понятий вины и наказания, не ведает и “вознаграждения”. “Грех” и любая дистанция между богом и человеком упразднены, в том-то и заключается “радостная весть”. Блаженство не обещают и не связывают с выполнением условий: блаженство – единственная реальность, а остальное – знаки, чтобы говорить о ней… Последствия такого положения переносятся на новое поведение, собственно евангельское. Не “вера” отличает христианина – он действует; он отличается тем, что поступает иначе. Тем, что ни словом, ни душой не противится тому, кто творит ему зло. Тем, что не признаёт различия между соплеменником и иноземцем, между иудеем и неиудеем (“ближний” – это, собственно, единоверец, иудей). Тем, что ни на кого не гневается, никем не пренебрегает. Тем, что не ходит в суды и не даётся им в руки…».
Конец цитаты.
Не силен в богословии и не берусь судить о рассуждениях Ницше о вине и наказании, о вере и действии. Но, на мой взгляд, он довольно точно описывает внутреннее состояние христианина: он не противится, не гневается, не пренебрегает и т.д. Но насколько верно сводить христианство только к Нагорной проповеди Христа? Насколько верно утверждать, что христианство сводится только к внутреннему ощущению человеком блаженства? И Ницше не делает никакого усилия, чтобы выйти за пределы человеческой единицы.
Тогда почему позже Христос говорит о нескольких людях, собравшихся во имя Его и Церкви, которую не одолеют врата адовы? Но несколько человек – уже усилие, потому что это уже прикосновение друг к другу. Повторюсь, не силен в богословии, но мне кажется, что именно тут кардинальное различие между христианством и буддизмом, о котором так благожелательно отзывался Ницше. Но это же значит и разное понимание красоты… Там, где Ницше остановился, Николай Заболоцкий пошел дальше: да, он говорит только об одной девочке, но усилие – усилие веры! – делает-то он сам. У него ничего нет кроме этой веры, понимаете? И вера Николая Заболоцкого каким-то удивительным образом становится «совершенно честным делом без всякой задней мысли». Улыбнусь: это уже красота не просто как графика, а рождающая смыслы красота, потрясающая в самом определения красоты как «огня, мерцающего в сосуде».
Всё – только иллюзия? Но парадокс!.. Как можно определить что-то конкретное и материальное с помощью некоей иллюзии и бывает ли такое? Бывает, причем, как говорится, сплошь и рядом. Допустим, мы измеряем какой-то предмет, например лодку, и получаем результат: ее длина составляет 6 метров 35 сантиметров и 78 миллиметров… Чем не иллюзия? Ведь если лодка реальна, то метр – всего лишь наша придумка. Точнее говоря, где-то слышал, что за эталон метра была взята длина меча Карла Великого. Но какое отношение имеет рулетка, с помощью которой мы измеряли лодку, или сантиметровая линейка, которая сейчас лежит на моем столе, к европейскому императору, жившему больше тысячи лет тому назад? Именно так и рассуждает Ницше о христианстве и Христе. Он говорит: возьми линейку и спроси себя, разве император Карл придумал шкалу на ней или ее придумали те, кто жил значительно позже?
Улыбнусь: кажется, я уже называл Ницше сукиным сыном?.. Жаль, что называл. Я думаю, что он попросту страдающий от скуки и зубной боли шулер. А парадокс – притягательный и по-своему красивый – состоит в том, что Ницше… Прав! Он прав, говоря, что красота, в сущности, иллюзорна. Но чья красота иллюзорна: та, о которой говорит он, или красота, о которой говорит Николай Заболоцкий?
Ну, вот, например, очередное изречение Ницше: «Красота – это только тоненькая яблочная кожура над раскалённым хаосом».
Сказал своеобразно, человек определяется как хаос, но даже если это так – только предположим это! – то разве не на этой «яблочной кожуре» живет некрасивая девчонка Николая Заболоцкого? И тут Ницше спрашивает, разве все некрасивые девочки находят свое счастье в жизни и разве не сжигает их адское пламя, которое там, под «кожурой»?
Но может быть, их сжигает совсем не адское пламя, и Христос сказал именно о нескольких людях, а не об одном человеке, вытаскивая веру из опасной близости зацикливания человека только в самом себе? А каким усилием, только ради себя любимого? Например, почему человек должен быть милосердным только во имя своего будущего помилования или еще и потому, что его милосердие дарит кому-то жизнь, а это – уже та радость, которая и была в некрасивой девочке? Ведь понятно же, что если радость только ради себя, то милосердие рано или поздно превратится в ритуал выпускания голубков, а может быть, во что-то и похуже.
А где нужно применять усилие милосердия: только рядом с горой, на которой проповедует Христос, или в действительно реальной жизни, отказываясь ползти вверх по груде человеческих тел, мечтая о полете к облакам в виде сверхчеловека?
Читая Ницше, я вдруг понял… не знаю, может быть, и померещилось… что ему был противен запах пота и жар от давящего на него чужого тела. Ницше кричал мне о белоснежных горных вершинах и глотке свежего воздуха изнутри сдавившей его со всех сторон толпы. Страдающий негодяй!.. Негодяй, возненавидевший мучающую его толпу и мечтающий о горней свободе среди плотно спрессованных тел. Мог ли он представить себе, что когда-нибудь его не очень-то верные последователи погонят такие же толпы в газовые камеры? И не потому ли он говорил об избранных, что в любой такой толпе невозможно найти его честных последователей, но все они – не очень-то честные в своем понимании Ницше – как-то устроились служить в эсэсовской охране?
Да, мы говорим о красоте и ее понимании человеком… Но создайте «избранного человека» и тут же возникнет «красота» для «избранных», для замкнутых в самих себе людях. Мы уже как-то говорили с Вами на тему природы творчества, и я утверждал (хотя, конечно, это далеко не мои мысли), что суть творчества состоит из разделения и упорядочивания. А если это так, то тут стоит спросить, какая сила работает над человечеством, стараясь разделить его в вопросе понимания красоты и человечности: Бог или дьявол?
На мой взгляд – всего лишь взгляд художника – при понимании этого вопроса очень важно осознать меру иллюзорности создающих его категорий. Например, поставьте рядом сверхчеловека Ницше, некрасивую девочку Николая Заболоцкого и спросите себя, что есть большая реальность?
– Ответы будут разными…
– Но суть-то одна, и она сводится к признанию бытия Бога или его отрицанию. И нет добра и зла вне поля этой борьбы, нет ни компромисса, ни золотой середины.
– Человек обречен на борьбу?
– Словно «обречен» слишком мрачно… Ну, например, человек ежесекундно «обречен» преодолевать силу земного тяготения, но я не вижу в этом никакой принуждающей его к несвободе трагедии.
– А если человек упрямо говорит, что он не хочет участвовать в борьбе добра и зла, если он говорит, что красота – это гармония тишины, цветы на лугу и плеск волны у ног? Если он говорит, что мир совсем не рушится и его не нужно спасать?
– А кто сказал, что решение будет принимать человек, а не что-то в нем самом, еще не до конца осознанное им? Помнится, в фильме «Матрица» главному герою несколько раз говорили, что он уже принял решение и теперь ему нужно понять, почему он его принял.
– Может быть, для этого и нужно искусство и осознание той красоты, которая зовет тебя на свою сторону?
– Может быть… Знаете, меня всегда удивляла, с одной стороны, иллюзорность творчества, а с другой стороны, реальность – потрясающая реальность! – образов, которое оно создает… Здесь какая-то удивительнейшая связь, понимаете? То есть мы создаем реальную лодку с помощью фактически виртуальной линейки, и высокотехнологичную, то есть современную лодку, мы просто не сможем без нее построить. Но Ницше говорит, что поскольку не Карл Великий выдвинул идею расчертить его меч на тысячу миллиметров, то наша линейка – ложь, а значит, мы строим какую-то неправильную лодку. Примерно то же самое он говорит о христианской вере, сводя ее только к переживанию блаженства. Ницше превращает христианство в некий неделимый «меч», а Христа – в уникальную и единственную личность. «Был один Христианин, да и того распяли…» По своему Ницше, разумеется, прав, Христос – един и уникален – и как личность, и как Сын Божий. Но тут встает вопрос: а насколько свободен человек в своей вере и может ли он творить на территории этой веры? Ницше говорит, что нет. Он говорит, что сострадание это некие придуманные «двадцать пять миллиметров» и придуманы они только затем, чтобы поставить над вами некоего мастера – надсмотрщика-священника.
– Алексей, Вы привели стихотворение Николая Заболоцкого, чтобы показать, как легко опровергается Ницше?
– Да. Если бы Ницше был прав, Николай Заболоцкий не смог бы написать свое гениальное стихотворение. Но он-то его написал!.. Правда, с другой стороны, еще рано говорить об «опровержении» Ницше.
– А ложь способна к творчеству?
– Ложь способна только к лживому творчеству.
– Но массовому…
– Да, она тороплива… Но не только в этом дело. Есть такая поговорка: у лжи короткие ноги. Я понимаю это как свойство лжи – она не любит время. Слишком быстро, как снеговики на жаре, тают создаваемые ей образы…
– Перефразируя знаменитое высказывание, попытаюсь Вам возразить: Ницше жил, Ницше жив, Ницше будет жить.
– Да, но он живет словно под стеклом саркофага… Многое из того, что он сказал, сегодня слишком легко опровергнуть, но это уже не философский спор, а простая человеческая говорильня.
Знаете, я приводил в пример творчество Ницше и Николая Заболоцкого не только потому, что их понимание красоты диаметрально противоположено, но еще и потому, что оно сильно разнится по глубине. Русскому человеку мало понимания того, что, мол, доброта или красота спасут мир, он – ищет Бога. Возможно, мне снова что-то кажется, но этот поиск я вижу и в Чехове, хотя он, казалось бы, отстраняется от веры, ссылаясь на то, что такая глыба, как Лев Николаевич Толстой, запутался в понимании Христа.