Может быть, наше богоискательство, с одной стороны, слишком широко, чтобы увидеть его в полном объеме, как в Чехове или – слишком наивно – как в Толстом?
Но одно я знаю точно, оно – очень жадно… И жадно только в нас, русских.
– Как именно жадно?..
– Вот так, как у Арсения Тарковского:
Понапрасну ни зло,
Ни добро не пропало,
Всё горело светло.
Только этого мало…
Листьев не обожгло,
Веток не обломало…
День промыт, как стекло.
Только этого мало.
Нам всегда мало, понимаете?.. Всегда! Например, я даже готов простить Толстому его «богоискательство» ради признания его огромного таланта, то есть простить меньшее ради большего. Но нам будет всегда тесно в любых определениях красоты и пониманиях Бога, и вдруг в уравновешенном чеховском «В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли…» я вижу несправедливость, сглаживающую разницу между земным и небесным.
Я не прав? Улыбнусь: но я ли не лев? – и пусть даже я глупый лев, я все-таки не буду соревноваться с кротом, кто быстрее и глубже выроет нору. И я никогда не буду мучиться в некоей придуманной мной и убивающей меня же толпе, ведь я просто не дам ей собраться вокруг себя. Потому что Бог – есть. Скорее всего, я – не прав, Бог есть как-то иначе, и совсем не так, как я себе это представляю, но – снова улыбаюсь и снова повторяю, я же – лев, и я – не Ницше, потому что мне мало Ницше. Если я вдруг захочу утонуть, то выберу ли для этого лужу? Именно поэтому в своем безразмерном желании я способен замахнуться на гораздо большее, совершая раз за разом одну и ту же роковую ошибку: возвышая свой голос за Христа, я, теряя Христа в крике, поднимаю против Него бунт. Чудовищно?.. Еще бы! Но оглянитесь по сторонам или откройте книги Достоевского, разве может быть у нас иначе?
В талантливом русском человеке словно есть какая-то дыра, и если не заткнуть эту дыру разумной и сердечной верой в Бога, из него всё вытечет… Либо он распустит сопли-вопли и сопьется, либо станет хладнокровным мерзавцем. В России трудно быть просто хорошим. Да, таких, что ни говори, – всегда явное большинство, но… Мы слишком не-Европа. Они, европейцы, только более-менее благополучные жители небольшого полуострова на окраине Евразии. Сделал шаг – Италия, еще шаг – Франция, а там, глядишь, как подводная лодка, высунулась из воды Англия. Но нам-то весь север гигантского материка достался, от южного моря до восточного океана.
Я уже как-то говорил, что человек – любой человек, – не плох и не хорош, он – неопределим и не завершен, и мы должны оставить его таким, чтобы не уродовать изнутри. Теперь думаю, а может быть, все-таки на человека географический простор влияет? Почитайте записки немецких солдат времен Великой Отечественной войны… Пусть только кончиками пальцев, но все-таки там чувствуется влияние этого завораживающего русского простора. Растворял он их, что ли?.. А Наполеон в 1812 году? Мало ли он городов в Европе брал и все было чинно-благородно, с ключами на подносе и балом с приглашенными дамами, но почему в Москве его великая армия вдруг превратилась в толпу мародеров-полуидиотов? Они что, все разом с ума сошли?.. Куда делась дисциплина и простой здравый смысл?
А ведь мы тут уже давно живем… В этой удивительной и завораживающей красоте, похожей своей безмерностью на космос.
Перечитайте «Степь» Чехова и спросите себя, почему тогда, еще в глубоко мирное время, великий писатель вдруг увидел некие тени войны? Они там есть, и, перечитывая текст, уже теперь, вы легко найдете их. Чехов – видел. Он видел и образ Троцкого в лице брата хозяина трактира, и образ расхристанного красноармейца в лице возчика Дымова, и образ молоденького кадета в лице мальчика, видящего сны о России где-нибудь в Париже.
Это уже глубокая, не измышленная только во имя сюжета, красота, равная по силе предвидению. Вот в чем соль!.. В России не нужно ничего придумывать. Лишь бы Бог талант дал, а там – улыбнусь – проживем как-нибудь. И даже поднимая бунт против Христа, уйдем ли мы от Него и отречемся ли? Кто мы – Петр или Иуда? А если Россия ближе к Петру, услышим ли мы крик петуха, и что было или будет этим криком?
– А Вы как думаете?
– Иногда мне страшно думать… Улыбнусь: а тогда я начинаю чувствовать, и я не вижу беспросветной тьмы в будущем своей страны.
– Вы оптимист? Но тогда почему Вы сказали «возвышая свой голос за Христа, я, теряя Христа в крике, поднимаю против Него бунт»?
– Во-первых, я сказал не совсем о своем «я», во-вторых, сказал так, потому что если нужно почувствовать чужую боль, ее нужно с кем-то разделить. Причем разделить честно и поровну. Перечитайте «Как закалялась сталь» Николая Островского. Разве это не христианский бунт против Христа?
– На мой взгляд, в этом бунте много чего намешано, включая что-то от горячо «любимого» Вами Ницше…
– Но суть-то, главная суть, наша – русская и российская. Возможно, нам подсунули не очень хорошие «инструменты» в виде теории Карла Маркса, но кто из малограмотных революционеров читал Ницше? Никто. И тем не менее, он в революции есть. А вот тут уже немного жутковато становится – и поневоле начинаешь верить в некую «материализацию идей».
– А где и как, на Ваш взгляд, «материализуется» Ницше в Николае Островском?
– Во многом, например, в нетерпимости, причем я ни в малейшей степени не ставлю под сомнение субъективную честность Николая Островского и «материализовавшегося» в нем немецкого философа. Они оба чисты до оголтелости и прозрачности. С другой стороны, герой Николая Островского почти парадоксально, как и Ницше, одинок. Его друзья и соратники – это только тот необходимый минимум, который нужен для борьбы за идею. Эмоциональный мир этих связей беден, и Островский делает явное усилие, рассказывая о нем.
– Но Павка Корчагин все-таки добрый человек. Поэтому Вы видите в нем некие христианские черты?
– Еще вопрос, как он добр: по-христиански или по-иешуански?..
– Алексей, прерву Вас. Вы уже не раз говорили о иешуанстве, имея в виду Иешуа из «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова. По-моему, это интересная тема. Как Вы думаете, в чем главное различие между Иешуа и Христом?
– В том, что Иешуа – человек, а Христос – сын Божий.
– И всё?
– Остальное, например, убеждение Иешуа в том, что «все люди – добрые» – уже частности. Правда, Воланд очень умело использует их, и – более того! – эти убеждения совсем не случайны в Иешуа…
– Не спешите говорить о частностях и случайностях. Ответьте, пожалуйста, на простой вопрос: как Вы думаете, Павка Корчагин смог бы понять и полюбить Иешуа, как Понтий Пилат?
– Думаю, да… Уверен, что да. Но полюбить только как человека, проповедующего идею всеобщей доброты. Парадокс!.. Как раз в этом есть, пусть и сильно искаженная, но все-таки нотка христианства, низведенного до уровня иешуанства.
– А если Павка, скажем так, стал бы подозревать, что Иешуа – Бог?
– Не стал бы.
– А все-таки?
– Он либо распял бы Его, либо стал оголтелым фанатиком типа Игнатия Лойолы.
– Всё так противоположено?
– Именно так и, на мой взгляд, никак иначе. Фактически тут идет речь о… понимаю, это звучит странно, но именно об убийстве красоты. Мы можем хорошо видеть что-то похожее в характере и судьбе одного из персонажей «Идиота» Федора Достоевского – Парфена Рогожина: с одной стороны, это страстная, почти безумная влюбленность и даже некое бессилие перед Настасьей Филипповной, с другой – именно Рогожин становится ее убийцей.
– Вы находите, что между Парфеном Рогожиным и Павкой Корчагиным есть что-то общее?
– Да. А если представить Октябрьскую революцию 1917 года в виде гордой красавицы – что, впрочем, часто и делали – то мое сравнение будет вполне правомерным.
– Это смелые сравнения и выводы…
– Я не профессиональный критик, мне можно. Я опираюсь на интуитивное видение художника, но здесь я полностью свободен.
– Завидую Вам. Репрессии 1937 года к людям, породившим революционную «красавицу», Вы объясняете именно «рогожинским» отношением к ней «товарища» Сталина?
– Отчасти. Никто и никогда не пытался толком объяснить знаменитое выражение то ли Дантона, то ли Вернио, что «революция всегда пожирает своих детей». Но разве пожирает революция? На мой взгляд, все-таки пожирают ее. Есть не очень четкое мнение, что процесс «пожирания» – что-то вроде устранения свидетелей и претендентов, но, думаю, есть и более глубокое… не знаю, как сказать… психологическое течение, что ли…
– …И товарищ Сталин к 1937 году наконец понял, что гордая «революционная красавица», рожденная в октябре 1917 года, – «красавица» реальная, а не придуманная кинематографом и писательской братией по его заказу – никогда не будет ему принадлежать. Именно поэтому Сталин, он же революционный Парфен Рогожин и Павка Корчагин в одном лице, убил ее, а вместе с ней и тех, кто ее создал?
– Я понимаю Вашу иронию. Мое предположение кажется довольно нелепым, но все-таки… Я уже сам смеюсь, но все-таки что-то разумное в этой теории есть. Как есть в Настасье Филипповне из «Идиота» Достоевского что-то ярко революционное. Допускаю, что именно эта «революционность» и вызывала восхищение Рогожина.
– Но фамилия Настасьи Филипповны звучит на первый взгляд до наивности просто – Барашкина…
– Именно! Достоевский догадывался – можно даже сказать, предвидел – что революция в России долго не проживет. Рогожин-то – совсем рядом, и он никуда не денется.
– В «Парусе» пора заводить рубрику «Прототипы русской классики в прошлом и будущем». Жаль, что наше время ограничено. Есть ощущение, что многое осталось недосказанным…