Что журчащая вода, что холмы, поросшие поверху можжевеловыми кустами, ощутимо подпирали асфальтированную дорогу, заставляя ее ужиматься и послушно повторять изгибы узкой долины.
Разве скажешь, что Чехословакия напрочь равнинная страна?!
Кто-кто, а Ладейнин повидал и польские по-северному прохладные пущи, и венгерскую по-степному горячую «пусту», ему ли не оценить это обилие холмов в среднегорье Центральной Европы!
Красиво тут, новые пейзажи за каждой горушкой не устают вырисовываться. Радуют глаз. Даром, что приходится внимательно следить за убегающей то влево, то вправо двухполосной шоссейкой.
Валерий взглянул на пассажира – скучает?
Тот время от времени вздыхал, почесывал нос.
Когда «Симка» входила в очередной резкий поворот, пальцы, большой и безымянный, у ефрейтора вздрагивали, словно хватались за руль.
Служивый хозяйственного взвода – это было заметно – так привык утруждаться в шоферах, что нынче было ему очень непривычно пребывать в пассажирском звании.
– Семаков, вам стоит учесть одно обстоятельство, – слова были произнесены тем деликатным тоном, когда способности преподавателя с курсов командного состава демонстрировались во всей полноте.
– Слушаю, товарищ майор!
– Фронтовая привычка. Сам предпочитаю водить машину. С тех пор, когда еще в Польше, в полку, гонял от батареи к батарее. Мы там уже наступали крепко. Двигались развернутым, очень широким порядком. Ну, и без транспорта….
– Понимаю.
– Люблю езду быструю.
Виктор приподнялся на кожаном сиденье. Глаза его заблестели, он воскликнул:
– Когда снаряды падают поблизости, хочешь не хочешь – помчишь, будто пришпоренный. Полетишь, одно слово.
– Ранен, наверное, был?
– Нет, – Виктор заулыбался, – ездил я споро, и пролетало немецкое железо аккурат мимо!
Ладейнин еле заметно кивнул.
Он вроде как соглашался: когда так сбывается, что минует тебя град невзгод, – это не бывает лишним в бою. Особенно в наступательных сражениях, всегда под завязку «богатых» хоть на смертельные исходы, хоть на резко возрастающее количество раненых, покалеченных… Война, чтоб ее…
Вспомнив раны, что любили у него ныть в дождливую мокреть, Валерий поморщился. Непроизвольно поерзал, устраиваясь перед приборной доской поудобней.
Виктор приметил: водитель «Симки» не просто сменил позицию за баранкой, здесь у него на сей момент что-то не заладилось.
Отчего не прийти на помощь? Надо явить поскорей участливое слово. Глядишь, тебе не преминут уступить руль!
– От города отъехали порядочно. Если не возражаете, могу подменить. А вы отдохнете пока.
Заложив крутой вираж – так, что завизжали шины! – и направив машину в темную изумрудность горного распадка, Ладейнин вздохнул, негромко сказал:
– Вижу, проинструктирован хорошо. Небось, присоветовали двигаться тихой сапой… чтоб не шатко и не валко…
– Не понял, товарищ майор. Должен шарашить больного на колдобинах?!
Валерий, искоса глянув на взволновавшегося пассажира, вырулил на середину дорожного полотна, цвета загустевшей каменноугольной смолы, добавил скорости.
Легковушку пробила мелкая дрожь. Пол под ногами не сказать, что поплыл, но сапоги Виктора вдруг ощутили крылатость – явственно пожелали воспарить.
– Больного, больного, – хмуро проговорил Валерий. – А у меня, между прочим, хромоты уже почти что и нет. Зачем взял плащ-палатку? Буду ходить по улицам при любой погоде. Смотреть во все глаза на дома, с этими их черепичными старыми крышами. Основательно стану знакомиться с местечком, где бывали знаменитые чешские композиторы.
– На курорте лечиться надо, – осторожно заметил шофер, не заполучивший баранки, но мысли к ней пристроиться не оставивший.
– Они лечились. Как им полагалось.
– Понятно. А еще сочиняли музыку. Как душа велела. Точно?
– Не ошибся.
Водитель «Симки» не поторопился продолжать интересный разговор. Даже можно сказать – не выказал ни малейшего желания порассуждать насчет неотложнополезных излечительных возможностей курорта.
Тогда… как оно получается… шофер «Студебеккера», получивший у хозяина легковушки несгибаемую водительскую отставку, замолчал накрепко.
Пять, десять, пятнадцать минут… Долго смотрел прямо перед собой. Через стекло, отдававшее радужной игрой красок.
Летела встречь быстрому автомобилю и оседала на малозаметных трещинках плодовитая нежно-зеленая пыльца с можжевельников, горных елей, долинных берез, что старательно сполняли закон размножения.
Тут, в холмистых поднятиях, на прохладном ветру продолжались весенние свадьбы пышного растительного мира. Разве не так? То-то и оно!
Поговорить – черт! – хотелось, раз нет тебе никакого другого занятия.
Вон у других офицеров семьи приезжают, жены обустраивают быт. Напротив, Ладейнин вроде как холостой – пребывает в долгом одиночестве.
А что солдатский телеграф сообщает? Семья у майора наличествует. И даже не без детей.
Виктор опять вздыхал. Почесывал нос.
Дорога упрямо шла по холмистому плато, на лесистые вершины при всем том не взбиралась – змеилась вдоль речушки.
Была асфальтовая шоссейка вовсе не очень широка, однако по европейскому стандарту гладка, без выбоин, и много хлопот не доставляла хозяину трофейного автомобиля.
Успокоившись, сдавшись на милость победительной дремоте, Семаков прикрыл глаза отяжелевшими веками.
Начал задремывать, убаюканный поворотами, ставшими более спокойными и плавными.
Потом вздрогнул, будто его кто изнутри толкнул изо всех сил в ребра.
Вздернул голову, посмотрел по сторонам. С интонацией недоумения, от которого не смог избавиться за весь этот час поездки среди вершин европейского Среднегорья, произнес:
– Товарищ майор! Мне с машиной остаться?
– Остаться? Где?
– Не на этой речке. Не про дорогу я – именно про те лечебные воды.
– Опять двадцать пять! Что еще за новости?!
– Если на курорте я вам нужен, похожу в ординарцах.
Ладейнин поднял брови, поразмышлял. Причмокнув губами, недовольно поморщился.
У него появилось ощущение: суют в рот кусок хлеба, толсто намазанный сливочным – очень дорогим в послевоенной действительности – маслом.
Казалось бы, остается лишь быть благодарным. Но весь фокус в том, что угощение из разряда принудительных, не слишком желанных. Именно таким вот образом кормят обычно Демьяновой ухой – до невозможности сделать привычное глотательное движение.
Настала очередь Валерия – вздыхать и крутить носом. Морщиться и…
Пылить, однако, не поспешил.
Скорее всего, ни при чём здесь ефрейтор. Проинструктировали его, вот и все дела.
Как можно спокойнее ответил:
– Ординарец преподавателю курсов не положен. Вернешься с машиной туда, откуда выехали. Потом, если разрешат, приедешь за мной, доставишь в часть.
– Слушаюсь!
Валерий бросил на пассажира внимательный взгляд.
Сосед справа был явно раздосадован. В то время, когда никто в «Симке» не собирался обижать седоков правого крыла.
Эх, жизнь наша! 'Года сорок шестого! Израненная до чертиков, не шибко складная!
Новый вираж. Непроизвольно Валерий заложил его слишком круто. Машина мчалась вдоль реки, забираясь всё выше в горы.
Водный поток неожиданно свернул в сторону и, вобрав череду ручьев, приобрел долинную медлительную стать.
3
Когда вспомнишь Чукотку, тот юг с порывистой холодной моряной и по-волжски беспорядочными печорами, выщербленными утесами прибрежья, поневоле хочется поежиться.
Поначалу Валерий никак не мог привыкнуть к тому, что летом там обычны всепроникающие ветры, постоянно дующие с океанских просторов на упрямые, никакому наступу не поддающиеся каменные громады Корякского нагорья.
Потом потихоньку стал привыкать к мрачноватому дикому очарованию тамошней природной мощи.
Огромные скалы круто вздымались от воды вверх. Однако очень быстро проходило у камней стремление тянуться к небу, острые вершины сглаживались. И равнина аккуратно усредняла все холмы, далеко и неспешно уходившие на запад.
Нагорье было столь большое, что из береговых поселений здесь редко знавал кто, где конец равнине, лишь изредка поднимающейся выше полукилометра, и где в запредельной дали начинаются иные миры с иными обитателями рек, лесов, марей.
Да и с какой стати уходить далеко, если поблизости от иссиня-зеленых океанских валов жить можно как раз неплохо, очень даже свободно и сытно?
Всегда в достатке имелась рыба, а повезет когда – прибрежное население могло заполучить добычу уж вовсе изобильную.
В тот день большой ветер поутих, на Корякское нагорье потихоньку наползал туманный морок с подножия темных скал, с узкой полосы галечника.
Вельбот чукчей, охотников на китов, постреливал мотором. Пускал дымки, округлые и теплые. То сизоватые, то синие с прозеленью – под цвет волн, величаво поднимавших нос крутобокой посудины, а потом ускользавших за корму и очень быстро исчезавших вдали.
Ладейнин почему оказался в уемистой лодке? Старший из охотников пообещал помочь, подбросить мимоходно на учительскую конференцию в большое поселение.
Поскольку более короткой дороги придумать было невозможно, молодой преподаватель с благодарностью расположился на темно-коричневой носовой банке, сотворенной из кедровых плах, а проще говоря – на лодочной скамье, основательно вытертой штанами нескольких охотничьих поколений.
Старая посудина, несмотря на солидный возраст, шла вполне уверенно. До поры до времени не доставляла беспокойства ни пассажиру, ни мотористу.
Вдруг винт заполошно задергался. Бурун за кормой сник, затем вовсе пропал. Нос вельбота перестал разводить усы. Банки начали раскачиваться в полном соответствии с капризной волей медленной океанской зыби.
Безмолвие беловатой мути над водным простором потихоньку уступало место голубым прогалам, сквозь которые лился свет более яркий, напомнивший Валерию майское утро на Владимирщине.
Что есть, то есть – далековаты отсюда Золотые ворота областного града, тихие плесы извилистой синеструйной Клязьмы, где ему довелось побывать еще в школьные годы.